[Обычный герой.] Два бомжа и одна бабка: опыт помощи бездомному в Екатеринбурге

Мы идем по самому обычному двору в центре Екатеринбурга. Проходим вдоль корта, где вечерами дети играют в футбол, и упираемся в ряд гаражей. Между кортом и железной коробкой гаража стоит крепкий деревянный стул, напротив — большой серый камень, похожий на могильную плиту. На нем несколько растрепанных книг, некоторые даже с закладками. На кромке ограждения корта аккуратно разложены щетки, какие обычно используют для чистки одежды и обуви. Зеленые, коричневые, синие… На земле за камнем лежат квадратные листы желтого линолеума с загнутыми в трубочку углами. Такой до сих пор можно встретить в старых квартирах, где никогда не было ремонта. В целом это напоминает маленькую квартирку-каморку под открытым небом. Ее хозяин отсутствует.

Мы ждем. Мы — это я, специалист по социальной работе Леонид Иванович Машаров (по первому образованию он юрист) и фотограф Лена Елисеева.

 — Представляете, человек был бездомным, а потом пришел и показывает, что у него дочка родилась. Это мало с чем можно сравнить. Такое чувство, наверное, бывает у врачей или учителей, — рассказывает Леонид Иванович, когда я спрашиваю, почему он не захотел работать юристом. — Есть люди, которые приходят, поработают две недели — и все. Говорят: «Кошмар, я не могу здесь работать». И уходят. Есть те, кто приходит попробовать и остается… Мне сегодня написали благодарность в журнале. За то, что я оказал помощь, вещи ему дали, продукты. И проконсультировал его сейчас. За прошлый месяц мне четыре клиента благодарность написали.

Десять минут назад мы вышли из Центра социального обслуживания населения Ленинского района, где собралось много бездомных. Здесь их называют «клиентами». Большинство «клиентов» пришли, чтобы получить еду и одежду. Многие — не в первый раз. И никого не прогнали.

 — Кажется, там кто-то спит, — говорит Леонид Иванович, показывая рукой на расщелину между гаражами. Мы дружно наклоняем головы, но ничего не видим, кроме кучи мусора. Решаем обойти гаражи с другой стороны, но добраться до угла не успеваем: навстречу, опираясь на костыль, идет невысокий мужчина лет сорока. Это и есть хозяин каморки. В социальной карточке Леонида Ивановича он записан как Валерий Анатольевич. Подпрыгивая на одной ноге, Валерий Анатольевич доходит до своего угла и садится на свой камень. Книги сдвигаются в сторону.

 — Брюки у вас красиво отглажены, — замечает Валерий Анатольевич, глядя на специалиста. И это правда. У Леонида Ивановича вообще красивые брюки, серые, с искринкой.
 — Спасибо за комплимент, — говорит специалист. — Мы с вами беседовали не так давно, что-то вы к нам не приходите. У вас все в порядке?
 — Нога болит. После микроинсульта. В башке микроинсульт был, — объясняет бездомный, стуча пальцем по макушке. Мы подсчитываем, что на улице он живет восемь лет. В прошлом Валерий Анатольевич — машинист мостового башенного крана (эти слова он произносит торжественно, делая после каждого слова долгую паузу).

 — Будет холодно, скоро осень. Где будете жить? — Леонид Иванович переходит к главному. С этого момента разговор расклеивается, а ответы бездомного становятся короче и резче.
 — Это мои дела, — замечает Валерий Анатольевич и отворачивается.

 — Ну и мои тоже, — возражает специалист.
 — А ваши почему? — бездомный смотрит на нас затравленно. Он правда не верит, что его дела могут интересовать кого-то еще.
 — Потому что я веду вас, — после небольшой паузы говорит Леонид Иванович. Глаза бездомного становятся уже, на нас он почти не смотрит. Взгляд направлен куда-то вниз, к ножкам стула, который стоит напротив.

 — То есть вы за меня переживаете? — уточняет Валерий Анатольевич.
 — Конечно, — соцработник пытается придать своему голосу уверенности, но бездомный все равно не верит. Тут ему в голову приходит идея. Он понимает, что из этой ситуации можно извлечь выгоду. В первую очередь вспоминает про штаны. Валерий Анатольевич поднимает глаза с ножек стула и смотрит на красивые брюки Леонида Ивановича.

 — Кстати, можно к вам прийти? У вас есть какие-то вещи? А то штаны уже не очень, а постирать пока негде, — теперь бездомный снова вежлив.
 — Конечно есть. Ну, так где вы будете жить, когда выпадет снег? — настаивает специалист.

 — До снега еще далеко. Может быть, я умру уже, — эти слова бездомный произносит так тихо, что Леонид Иванович его несколько раз переспрашивает, а потом огорчается:
 — Зачем вы так говорите?

 — Так, сударыня, вы это в газету только не публикуйте, а то вся милиция будет здесь завтра, — бездомный наконец замечает Лену, которая снимает его мешковатые грязные штаны.
 — Какие у вас отношения с полицией? — решаю уточнить я.
 — У меня хорошие, — оживляется Валерий Анатольевич. — Я не баклан, ну то есть не ругаюсь, не хулиганю, не напиваюсь до дрожжевых соплей, как говорится. Местные жители иногда принесут покушать, вещи там…

 — Почему вы оказались на улице? — это главный вопрос, который я буду задавать всем бездомным, которых мы встретим.
 — Я вообще-то ирбитский. У меня здесь была своя съемная квартира. Развелся с женой. Деньги пропил, которые были, — начинает рассказывать бездомный, пропуская самое главное. Леонид Иванович вовремя вспоминает, что у Валерия Анатольевича есть дочь.

 — Дочке сколько лет? — мне кажется, что дочь, вернее, воспоминания о ней, это то, что все еще делает этого бездомного человеком.
— 21. Пятого августа исполнилось, — не задумываясь, отвечает Валерий Анатольевич. Пятого августа — то есть вчера. Я решаю выяснить, видится ли он с дочерью или правда не слышал ничего о ней с тех пор, как расстался с женой.

 — Когда вы видели ее в последний раз?
— Мы развелись, когда дочке было четыре, — тихо говорит бездомный. Мне кажется, что встреча с дочерью, пусть даже чисто теоретическая, это то, что может помочь ему подняться. Соцработники говорят, что часто у бездомных нет мотивации, поэтому они живут на улице и не хотят возвращаться к той жизни, которую мы считаем нормальной. Встреча с родным человеком могла бы стать его целью. Возможно, он захочет принять помощь соцработника сейчас и когда-нибудь сможет уйти с улицы, чтобы приблизиться к ней.

 — А у вас нет такой мечты… встретиться с дочкой?
 — Нет! Ты что, родная, о…ела, что ли, чтобы она увидела меня таким… — Валерий Анатольевич не договаривает фразы. Внутри у него что-то обрывается. Сначала он пугается моих слов и отшатывается в сторону, а потом вдруг начинает плакать. Я вижу, как по его щекам катятся слезы. Одна из них застывает на кончике носа, дрожит и падает на желтый квадрат линолеума. Бездомный отворачивается и кладет голову на руки. Теперь он плачет почти беззвучно. Никто из нас его не утешает. Мы просто стоим, смотрим на него сверху вниз и ждем.

Каким, он не хочет, чтобы дочь его увидела? Жалким, грязным, больным, опустившимся алкоголиком, живущим между гаражами? Понятно, что дочь и, возможно, воспоминания о себе прежнем — это его больное место, но не цель.

 — Но ведь у вас есть будущее, и не обязательно оно здесь, — я решаю нарушить молчание и зачем-то пытаюсь его обнадежить. Сейчас мне его жаль.
 — Она даже если мимо пройдет, меня не заметит. И я ее тоже. Мне не надо никакого будущего, у меня один день, и все. А на завтра на…ть, — заявляет Валерий Анатольевич, и жалость тут же пропадает.

 — Вы любите себя? — я все же решаю найти то, что может стать целью для этого человека.
 — Я люблю себя. Но у меня здоровье подорвано, я не могу нигде работать, — говорит бездомный. — Я ходил в больницу, меня послали куда подальше. У меня полиса медицинского нет. Все было, но пропало. 

 — Перед вами стоит тот, кто может сделать вам полис. А вы не хотите принимать его помощь, — теперь обижаюсь я.
 — Почему не хочу? Я просто не верю никому, — говорит Валерий Анатольевич, снова отворачиваясь от нас.

 — Вы думаете, я шутить буду с вами? Давайте, я жду вас завтра, — голос Леонида Ивановича звучит решительно.
 — Во сколько? — уточняет бездомный. Неужели у него есть часы? Леонид Иванович называет график работы.
 — В девять я приду. Я рано просыпаюсь, — Валерий Анатольевич говорит так, что становится ясно: он все еще не верит. Он думает, что, когда он придет, двери центра будут закрыты, а мы просто пытаемся его провести. Поэтому я решаю уточнить:

 — Вы точно придете?
 — Мужик сказал — мужик сделает, — победно улыбается Валерий Анатольевич.

 — Хорошо. Я потом позвоню в центр и узнаю, пришли вы или нет, сделали вам полис или не сделали, — я знаю, что спившимся людям верить нельзя, а Валерий Анатольевич производит впечатление именно такого. Но тот надрыв, свидетелями которого мы стали, дает надежду, что у него еще есть чувство человеческого достоинства, а значит, есть шанс, что он сдержит слово («Мужик сказал — мужик сделает»).

Мы оставляем Валерия Анатольевича с его недоверием и книгами и идем на улицу Вайнера. Здесь, в переходах, всегда можно встретить много бездомных, собирающих милостыню. Сразу видим аккуратную бабушку — божий одуванчик с иконой в руках. Она сидит в пролете подземного перехода, поджав под себя ноги. Мы смотрим на нее сверху, ноги кажутся неестественно маленькими, но какие-либо явные признаки болезни со стороны заметить сложно.

 — Вам, наверное, денег не хватает на проживание? — начинает Леонид Иванович.
 — Да нет, хватает, — кажется, бабушка специально говорит тихо, чтобы мы побыстрее ушли, устав напрягать слух. Сейчас она пытается оценить ситуацию и понять, чем ей грозит этот разговор. Она не так проста, как кажется.

 — Вы понимаете, что нельзя заниматься попрошайничеством? — начинает объяснять Леонид Иванович. Бабушка кивает головой, мол, понимаю, а потом разводит руками. — Мы с вами разговаривали? Разговаривали. Приходите на Вайнера, 13. Это напротив Пенсионного фонда. Там меня сразу найдете.

Отвечая на вопрос, как она оказалась в этом переходе, бабушка говорит, что у нее «плохо с ногами».

 — Я лежала в больнице. Мне сказали: «Идите на пенсию». А я не хочу на пенсию. Так веселее. Я не выгляжу как бабушка старая, — бабушка не всегда говорит связно. Отвечая на вопрос, она старается отделаться общими фразами. Явно хитрит и не договаривает. Выяснить, где она живет, нам так и не удается. Адрес она не называет, делая вид, что не помнит названия улицы («Ну, там поезда еще ходят»). Правда, удается выяснить, что живет она «у хороших людей», которые ее «не обижают».

 — Родственники есть? — строго интересуется Леонид Иванович.
 — Они в Нефтеюганске. Здесь у меня муж умер. На машине разбился. Все в дребезги… В нефтегазовом управлении работал. Я тогда была кондитером. Уже сколько прошло… Я уже после этого ни с кем и не сходилась, — внезапно разоткровенничалась бабушка.

 — Все, давайте, в последний раз этим занимаемся, — говорит на прощание специалист.
 — Хорошо-хорошо, — соглашается бабушка.

Мы уходим. Леонид Иванович не сомневается, что уже завтра встретит ее на прежнем месте, с той же иконкой в руках. Скорее всего, пожертвования она кому-то отдает. За это «хорошие люди» ее «не обижают» и дают ей крышу над головой.

Артему 26 лет. Он тоже бездомный, который работает в переходе на Вайнера. Сидит с табличкой «Помогите на бухло». Говорит, что в день, работая с 11 утра до 12 ночи, может собрать пожертвований на 2 тысячи. Леонид Иванович ему не верит. На вопрос, куда идут эти деньги, Артем отвечает, что «угощает друзей». Обедает он обычно в столовой для малоимущих от Ново-Тихвинского монастыря. Там бесплатно.

Артем часто ходит в Центр социальной помощи, чтобы взять еду и одежду. О себе говорит так: «Я в принципе-то не бездомный, у меня квартира есть двухкомнатная. Поселок Горноуральский. Это под Нижним Тагилом, в 20 км».

 — Что тебе мешает жить там? — Артем просит, чтобы я обращалась к нему на ты.
 — Сестра, — говорит Артем.

 — Она тебя выгнала?
 — Нет. Я сам виноват, что я оказался тут. Я у нее телефон своровал. Очень дорогой. Я не могу приехать, потому что ее муж меня убьет, — рассказывает Артем. Я не верю, что сестра может выгнать родного брата из дома из-за телефона, а потом еще несколько лет его «ненавидеть». Поэтому я спрашиваю, сколько стоил тот телефон. Наверное, не больше трех тысяч. Оказывается, восемь. Но это все равно не меняет дело.

 — Это не так уж и много. Ты так сильно боишься ее мужа? — мне кажется, что Артем что-то не договаривает и хитрит, как та бабка с иконой.
 — Да. Шадрина я очень боюсь, — признается Артем.

 — Ты думаешь, что они тебя еще не простили? — инцидент, о котором мы говорим, произошел два года назад. Тогда же Артем оказался в Екатеринбурге и стал жить на улице.
 — Нет. Не забыли, — уверенно отвечает бездомный. — Я матери каждый день звоню. А вы лазать умеете? Чтобы посмотреть, где мое жилище.

Артем показывает на высокий забор на улице Вайнера, который он преодолевает с легкостью. Мы решаем остаться снаружи, потому что за ним начинается свалка («Мы туда не полезем, мне еще работать сегодня», — говорит Леонид Иванович, и я вспоминаю про его красивые брюки). То есть «дом» Артема — это буквально большая куча мусора. Месяц назад здесь убили бездомную женщину. Ее звали Лида. Артем говорит, что другая бездомная очень завидовала ее красоте, а Лида была «о-о-очень красивая». Ее изнасиловали, а потом отрезали голову. Тех, кто это сделал, уже нашли. Они тоже были бездомными. Сейчас они в тюрьме.

 — А зачем вы украли этот телефон? — я думаю, что сестра не хочет больше видеть Артема не потому, что он украл у нее телефон, а потому что он пьет.
 — Пьяный был.

 — Ты пил до того, как приехал в Екатеринбург?
 — Нет, не пил, я работал. У меня профессия — кочегар-машинист третьего разряда, — довольно говорит бездомный. Но отчего-то кажется, что по своей работе сейчас он не сильно скучает.

 — Что ты спрашиваешь у мамы, когда звонишь ей? — я пытаюсь нащупать то, что может стать целью в жизни для этого человека. Но почти сразу понимаю, что это не мать.
 — Обычно интересуюсь ее здоровьем, — как-то слишком весело начинает Артем, меняя интонацию на ту, с которой, по его мнению, должен говорить прилежный мальчик. — У нее же три инсульта было за семь лет. Мне жалко ее. Деньги ей высылаю. Через «Вестерн юнион». На телефон кладу.

Сейчас телефона у Артема нет. Говорит, что его украли в столовой. То есть кто-то из своих же.

 — Мама спрашивает, как у тебя дела? Что ты ей отвечаешь? — я уже знаю ответ на этот вопрос, но все равно хочу, чтобы Артем это проговорил сам.
 — Я говорю, что я работаю на стройке. Я обманываю ее. Иногда приходится, — извиняющимся тоном сообщает Артем.

 — Сестра спрашивает, как у тебя дела?
 — Она мне вообще не звонила ни разу.

 — А ты ей звонил?
 — Да. Она только мой голос слышит — бросает. Я и Шадрину звоню, ее мужу. Он мне говорит: «Убью, не появляйся».

Артем говорит, что очень хочет вернуться домой. Для этого ему нужно накопить восемь тысяч, их нужно вернуть сестре. Как он это сделает, пока, кажется, и сам не знает. Отвечает, как Валерий Анатольевич, кратко: «Это уже моя проблема».

 — Это будет законно или незаконно? — решаю уточнить я.
 — А это без разницы, — беззаботно отвечает Артем, но после небольшой паузы добавляет: — Я никогда не ворую.

Артем просит нас подождать его минут десять. Его проглатывает мусорная куча за забором на Вайнера. Мы стоим и ждем, пока он переоденется в вещи из центра. Я спрашиваю у Леонида Ивановича, что будет дальше с Артемом и какая судьба у таких, как он.

 — Я думаю, что, когда будет холодно, он запросит направление в ДНП («Дом ночного пребывания», — прим. 66.ru) на проживание, — говорит специалист, который уже проходил все это не по разу. — Или в реабилитационный центр в Среднеуральск. Там есть возможность подзаработать. Там даже семьи создаются, в этом центре.

 — Вы думаете, он накопит восемь тысяч, как говорит, и вернется домой? — я спрашиваю, потому что сама в это не верю, но мне хочется, чтобы так оно и было. В истории с Артемом это тоже нельзя назвать целью. У него ее нет. Это значит, что он вряд ли сможет уйти с улицы совсем, как и Валерий Анатольевич. У него тоже нет цели.
 — Не вернется… На улице он лет пять еще, я думаю, проживет.

 — А что потом?
 — Потом у него не хватит здоровья продолжать жить.

«Мне уже хочется помыться», — замечает фотограф Лена. Мы фактически стоим на куче мусора. В общем, мы решаем уйти, так и не дождавшись, когда Артем переоденется в чистую одежду. Теперь мне кажется, что, когда он вынырнет на поверхность, то решит, что мы его обманули, и разочаруется в людях, как Валериий Анатольевич. И виноваты в этом будем мы.

На следующий день я звоню в центр, чтобы узнать, сдержал ли свое обещание Валерий Анатольевич. Мне говорят, что он не пришел. Меня это огорчает, но не удивляет. Значит, у этой истории не будет хеппи-энда, вот и все.

Вечером приходит письмо из соцзащиты: в нем сказано, что Валерий Анатольевич все же пришел. Если это правда, то наш маленький социальный эксперимент удался. Соцработник смог убедить бездомного в том, что тот ему нужен. Мне хочется в это верить. Во всяком случае сейчас у Валерия Анатольевича хотя бы есть новые штаны. Пусть и не такие красивые, как у Леонида Ивановича, без проглаженных стрелок и искринки. Специалист по социальной работе восстанавливает его украденный паспорт. Медицинский полис будет готов уже через пару дней. В конце недели я опять позвоню в центр, чтобы узнать, не возникло ли проблем с документами и смог ли бездомный получить свой полис. Если да, это будет означать, что система соцзащиты работает и бездомный может получить реальную помощь. 

Здесь можно было бы поставить точку, тогда получится хеппи-энд. То есть у Валерия Анатольевича появился шанс обрести свое место. Но ведь на самом деле это не так. Но это его жизнь, и здесь пока ставить точку рано.