«Мы годами ездим по трупам». Что будет с найденными под Екатеринбургом останками двух тысяч расстрелянных

 — В креативном кластере «Л52» на проспекте Ленина, 52 мы организовали экспозицию «Засушенному — верить», где показали малую часть находок. 30 октября 2023 года планируем сделать нормальную выставку, возможно, на Мемориале ^{1 2 3} жертв политических репрессий.

Была идея показать слои шурфа. В верхнем слое, который мы исследовали, под травой лежали винтовки и гильзы от маузера и винтовки Мосина, но больше всего было найдено следов нагана — это был основной револьер, который применяли для приведения приговора в исполнение. Часть из них датирована: производство Луганского завода в пределах 1937–1939 годов, это косвенная датировка, позволяющая атрибутировать предметы и соотнести их с репрессиями.

Мемориал ^{1 2 3} репрессированным

Игорь Пушкарев подробно показал на карте, где проводились исследования.

В месте нашего исследования велосипедисты успели проложить себе тренировочную трассу. Нам пришлось здесь огораживать периметр, сначала просто киперной лентой, потом заборчик маленький выстроили, потому что они мимо нас катались и чуть не падали в наши ямы с криками: «Что вы тут копаете, ничего тут нет!».

Что касается вопроса о том, расстреливали здесь или это просто городское кладбище: вот это череп и на нем в затылочной части характерный след от входного пулевого отверстия.

Розовым цветом отмечен периметр полигона, необходимого для исследования — 192 гектара, что эквивалентно площади более 300 футбольных полей.

Но дальше, я уже говорил, необходимо решать вопрос с приданием статуса этой площадке или расширения статуса вот такого памятного места. Это, наверное, должен быть какой-то пул, с одной стороны, чиновников, с другой стороны, историков, который определит дальнейшую судьбу этой границы. Даже если они не решатся идти в эту сторону, мне кажется, что минимум зону границы распространения массовых захоронений точно надо признавать таким памятным местом, потому что сейчас там действительно проложены велосипедные трассы, где люди ездят по могилам.

 — А что делать в этом случае с биатлонным комплексом, его надо переносить теперь?

 — Это же не за мной решение.

Есть довольно понятный алгоритм действий и то, с чем сталкиваются застройщики при освоении участков в центре Екатеринбурга. Там же тоже есть культурный слой XVIII-XIX века, и в случае, когда строительная компания производит какие-то работы, происходит дообследование этого участка, предполагаемых работ, производится доразведка, и потом производятся раскопки перед началом любых строительных работ. В данном случае, с точки зрения общей логики, можно было бы идти по такому же алгоритму, понятному для всех.

Есть такой режим археологического наблюдения, когда параллельно со строительной техникой на площадке присутствует археолог, который в режиме реального времени отслеживает, что там происходит. Если культурный слой находят, то строительные работы приостанавливают и производится локальный раскоп. В данном случае мы имеем дело не совсем с чисто археологией, потому что здесь, скорее, кладбище, чем некий культурный слой, но, мне кажется, алгоритм действий мог быть такой же.

Но я бы заострил внимание на другом: что делать с теми захоронениями, которые уже установлены? Фактически это просто братские могилы. Они безымянные, люди не похоронены должным образом. В этом плане могильники надо раскапывать, останки эксгумировать, а потом либо перезахоронить с положенной ритуально-обрядовой практикой, либо отобрать образцы ДНК и попытаться идентифицировать этих людей, восстановить их имена. Мне кажется, это самый правильный путь с точки зрения совести и морально-этических соображений.

Сейчас эти люди, эти останки, они реально безымянные, просто там скинуты и валяются. Еще раз повторяю, с одной стороны, часто обращают внимание на биатлонный комплекс. Понятно, что там первые останки были обнаружены, фактически в его центре; да, есть очевидный вопрос, но такой же вопрос у меня есть и к Новомосковскому тракту, ведь понятно, что мы ездим, и я в том числе, как автомобилист, ездим по этой дороге и ездим условно по телам, чего делать-то будем?

Мы сдали первый технический отчет в декабре, сейчас готовим научный отчет для Института археологии РАН. Там просто фиксируется тот факт, что площадка нуждается в дальнейшем обследовании. Понятно, что мы тоже будем, со своей стороны, пытаться продолжить эту работу, но сейчас мы будем заканчивать научный отчет, потом уже думать дальше. Если никто инициативным порядком не решится, мы дальше, соответственно, будем сами соображать, что с этим делать.

 — Как думаешь, почему в «Мемориале» ^{1 2 3} радовались твоему административному делу по дискредитации ВС РФ?

 — Я, честно говоря, не очень понимаю, почему последовала такая реакция со стороны наших общественников. Если мы отметем версию о том, что у них возникла какая-то ревность, что условный грант достался не им, а Музею истории Екатеринбурга, — я надеюсь, что это не так.

Их действия дальнейшие у меня вызывали большое удивление, потому что мы их информировали о том, что планируем эти работы производить, приглашали их приезжать и помогать, мы объяснили, что хотим сделать и на каких этапах. Физической помощи и интереса на стадии производства работ мы не увидели. К нам приезжали, на нас кричали, на нас подавали миллионы жалоб во все органы, но никто нас не пытался толком выслушивать, никто не пытался с нами взаимодействовать.

Осенью начались вообще бредовые версии о том, что мы намеренно гноим эти костяки, не закрываем эти шурфы. Наши объяснения о том, что мы передали информацию в следственные органы и там наши любые попытки заново закопать эти шурфы могут быть истолкованы как сокрытие следов преступления, они вообще никак не принимались во внимание. Я не знаю и не понимаю, что такого случилось в мозгах ряда лиц нашего города, честно.

Сергея Каменского, который был одним из инициаторов создания Совета по делам репрессированных, на фоне наших раскопок, наших исследований просто выгнали оттуда, отчислили из этого совета 28 сентября. Короче говоря, нас никак не уведомляют, никуда не приглашают, как-то вот эти корабли разошлись в разные стороны, хотя мы после завершения полевой части работ приглашали и Ассоциацию жертв политических репрессий, и прочие общественные организации, заинтересованные в этих исследованиях. Мы их приглашали туда, на мемориальный памятник, делали, как мне показалось, обстоятельный доклад в середине октября. Я провел для них экскурсию по всем местам, где мы что-то сделали. Но после этого случилась очередная пачка заявлений, и все. Я, если честно, не знаю, у меня нет какого-то объяснения, где коса нашла на камень.

 — Давай спрошу тебя как человека, который живет в России в 2023 году, учитывая опыт некоторых случаев типа истории Юрия Дмитриева, насколько тебе страшно, не страшно заниматься такими вещами, которые со стороны нашего государства не совсем поощряются?

 — У меня довольно сложное мироощущение по этому поводу: во-первых, в моем случае со стороны нашего государства эти работы были поддержаны, во-вторых, они не были поддержаны общественниками, историками, которые, казалось, были заинтересованы изначально в проведении таких исследований.

Есть один такой трагикомичный пример, который сильно объясняет мое ощущение и ощущение ребят-археологов, задействованных в этих исследованиях. Это довольно тяжелая физическая работа. Когда начались моменты морального давления… Короче говоря, не знаю, открою я секрет или не открою, на нас наши доблестные общественники написали заявление в ФСБ. Я не помню сейчас точные формулировки, но что-то из серии: «неизвестные лица, непонятно что делают, вскрывают могилы, всячески вандальничают, требуем разобраться и привлечь к самой строжайшей ответственности».

Был вал таких писем. Ребята видят, что я мрачный, хотя обычно на раскопках веселый. Спрашивают. «Я просто вам зачитаю», — говорю. И, представляешь картину, у меня ребята там работают в шурфе, на глубине двух метров, копают этих репрессированных, потихонечку расчищают кисточками, шпателями костяки, я им читаю вот это вот письмо, и один говорит: «Вот теперь я понимаю, как эти люди, которых мы сейчас расчищаем, сюда и легли».

Для нас на тот момент эти заявления были сродни доносам в 1937 году. Когда абсолютно не пытались разобраться в ситуации, не пытались приехать на площадку, спросить: «А что вы реально тут делаете?» Мы ни от кого не скрывались, мы не делали это темной-темной ноченькой, под покровом, под одеялом, не пытаясь никак разобраться в этой ситуации. Ряд лиц посчитал, что лучшее — это писать вот такое заявление, и это просто чертовская фантасмагория. Да, особенно в нынешних общественно-политических реалиях. Можно было бы ожидать, что нас как раз таки будут спрашивать государственные органы, у нас же все с точностью до наоборот. Что думать по этому поводу — я не знаю.

Новость по теме

Суд оштрафовал нового директора Музея истории Екатеринбурга Игоря Пушкарева за дискредитацию армии

>

— Вот после той негативной общественной кампании, с которой ты столкнулся, со стороны «УралLIVE» (телеграм-каналом занимается команда пропагандиста Владимира Соловьева), Евгения Пригожина и прочих, понимаешь ли ты, что все публикации или все действия, которые будут от тебя исходить, будут теперь под пристальным вниманием?

 — Я бы пока не очень хотел до завершения судебных процедур комментировать историю Пригожина, «УралLIVE» и прочих, но общими словами скажу: а что сейчас делать, ложиться и помирать, что ли, что мне, на себя руки накладывать?

Я ничего такого в этой жизни не делал, я не уголовник. Я обычный среднестатистический человек, который живет обычной жизнью. Как журналист — да, мы писали про множество историй, связанных с обычной жизнью: иногда они были острые, иногда не острые, иногда веселые, иногда трагичные, они разные были. Но ничего такого, за что мне было бы сильно стыдно, я не делал. У нас была редакция, которая, условно, не про черный пиар, а классическая журналистика, жизнеописание, ведь журналист не должен быть за черных, за белых, за красных, за зеленых — это человек, который просто описывает картину мира вокруг него, и мы были вот такими, за что мне сейчас стыдиться?

За что мне сейчас стыдиться? За свою работу в музее? Стыдиться за то, что мы первые, как археологи, исследовали один из кварталов за пределами крепостной стены Екатеринбургской крепости, Банную Слободу? За то, что мы установили культурный слой в районе цирка, там, где была хлебная площадь, довольно известный исторический объект? За то, что мы сейчас обследовали Квашнинский рудник и сюжет, связанный с мемориалом и репрессированными? Поэтому бегать никуда не собираюсь, здесь живу, здесь работаю, и сколько будет возможности, дальше буду жить и работать. У меня здесь семья, дети, родители, и не знаю, что это я вдруг побегу или стану закапываться под землю со страху — нет, конечно.

Кирилл Смоленцев

¹В списке иностранных агентов Минюста РФ

²Внесены в список экстремистов и террористов Росфинмониторинга

³Деятельность которых признана нежелательной на территории РФ

Читайте нас в соцсетях:

Сообщить новость