Раздел Общество
30 апреля 2011, 17:08

Мне уже на фронте семнадцать исполнилось

Паникаровский Владимир Ильич — ветеран Великой Отечественной Войны, гвардии капитан в отставке. Почетный участник ежегодных парадов, посвященных Дню Победы.

Открыла мне Мария Андреевна (жена Владимира Ильича). — А вы точно журналист? — Спросила она. — А то слышала, бывали случаи, когда за медали обманывали стариков. Я показал удостоверение, и мне почему-то так стало стыдно за наше поколение. За то, что в наше время люди, победившие фашизм, опасаются за свою жизнь в собственном доме.

Встретил войну в младшей школе
— В детстве я жил в Гаринском районе (Свердловская обл.). Мы с отцом ходили в лес, стреляли белок, уток, ондатр.

Отец привил юному Володе любовь к оружию. В семье было 8 детей: 3 брата и 5 сестер.

Война застала Владимира Паникаровского, когда он учился в четвертом классе. Много мужчин ушли на фронт, на производстве их нужно было кем-то заменить. Тогда из шестого класса Владимира взяли в школу фабрично-заводского обучения, где по краткосрочной программе он получил профессию электрика. А после работал в угольном разрезе по обслуживанию экскаваторов до 16 лет.

— Я подавал заявления, чтобы уйти служить, тяжело было. Знаете, в то время не было такого, «не пойду в армию». Если ты не служил, то на тебя девушки даже не смотрели. Я и раньше подавал заявления в военкомат, но только когда мне исполнилось 17 лет, меня забрали в армию.

Мы не ходили в атаку...
Из военкомата призывник был направлен в город Чебаркуль, в 382 запасной стрелковый полк. После первых же стрельб хорошо выполнил нормативы и был направлен в снайперскую школу, где за полгода прошел снайперскую подготовку.

— Мы вообще не бегали в атаку, оттачивали стрельбу.

После обучения солдат был направлен в маршевую роту.

— Там я подтвердил результат, выполнил два упражнения. Так началась моя фронтовая история.

Багратион!
— Война — это очень грязное дело. Кровь, нечеловеческие физические и моральные испытания.

В то время части выходили из Крыма, и я в составе маршевой роты попал в 347-ю Мелитопольскую краснознаменную стрелковую дивизию. Вот только снайперских винтовок у них не было. Я получил автомат. Но мне повезло, наш старшина пробойный был, он все-таки раздобыл для меня оружие. И я начал выходить на «охоту» со снайперской винтовкой. Правда, напарника у меня не было — не нашли второй винтовки.
В первом бою я увидел несколько убитых немцев не через оптику. Вот они близко, кровь, запах. Сразу стало не по себе. Я потом вообще не мог есть.

Снайперы обязательно должны были работать в паре, чтобы прикрывать друг друга. Когда ты стреляешь на расстоянии, эмоций нет. Но был как-то случай, когда эмоции взяли верх...

Поплатился. За нарушение «Снайперской заповеди»
— Моя позиция была под подбитым немецким танком на нейтральной полосе. Я окопался, оборудовал позицию под танковой тележкой. Рано утром полз туда, а вечером возвращался.

На немецкой стороне появилась легковая машина с тремя офицерами. Я выстрелил один раз, второй раз. Собирался стрелять и третий, но через минуту или две меня накрыло минометным налетом. До вечера там без сознания пролежал, вытащили уже ночью. Чувствую, в ушах звенит. В госпитале мне сказали что это контузия.
Из-за взрыва песком повредило правый глаз. Наверное, повезло, потому что рана не осколком, а песком. Пролежал около месяца и вернулся на фронт.

Сменил снайперскую винтовку на ППШ
— После госпиталя я попал в третий гвардейский сталинградский механизированный корпус и в этом корпусе провоевал до конца войны. Сам корпус уже прошел Сталинград. Там я участвовал в замыкании кольца. Чувствовался боевой дух этого легендарного «Корпуса прорыва».

Там я был десантником, автоматчиком, разведчиком. Наши машины постоянно шли вместе с танками. Часто в боях приходилось прикрывать автоматным огнем танки, следовать за ними. Главная задача — не оторваться от противника, не дать ему передышки и возможности закрепиться.

Освобождение Белоруссии
23 июня 44-го года началось наступление в Белоруссии — «Багратион». Наш корпус участвовал в освобождении Бобруйска, Молодечна, после мы освободили столицу Литвы — Вильнюс и город Елгаву.

Перед атакой обстановка была такая: сидишь ты или в бронетранспортере, или в траншее, начинается артиллерийская подготовка (сосредотачивали на несколько километров пушки и давали залпы). Все сидят в окопах, курят, ждут, молчат.

Когда началось наступление, мы форсировали реку Березину, потом взяли город Бобруйск, затем еще город и крупную железнодорожную станцию Молодечно.

«Генерал армии И. X. Баграмян, — зачитывал отрывок из книги Владимир Ильич, — приказал В. Т. Обухову часть сил корпуса двинуть к Рижскому заливу. И пока главные силы корпуса вели бои за Елгаву, к Рижскому заливу была брошена 8-я гвардейская механизированная бригада под командованием полковника С. Д. Кремера. Совершив стремительный марш, механизированная бригада 30 июля с ходу ворвалась в Тукумс и захватила его».

В результате в Курляндии была отрезана группировка из 33 немецких дивизий, расположенных в Литве, Латвии, от основных сил, находящихся в Пруссии.

Быстрая победа
— Если отдельно описывать наш проход, то мы прошли больше ста километров за ночь. Так как наша механизированная колонна включала бронетранспортеры, танки и грузовики. Это позволяло нам передвигаться быстро. К утру мы появились под Тукумсом, куда пришел немецкий танковый эшелон. Мы расстреляли их прямо на платформе. Также шел эшелон с подарками для немецкой армии, мы его с радостью захватили и раздавали по подразделениям и частям корпуса.

Наша 8 гвардейская краснознаменная молодеченская бригада выполнила задание. В подтверждение набрали воды в Рижском заливе и бутылку самолетом отправили в Москву. Благодаря нашим действия ни одно немецкое подразделение не могло выйти из Курляндии. Мы их удерживали до конца войны.

На деле оружие, танки и самолет оказались далеко не самыми лучшими!
— Во время войны Америка оказала хорошую поддержку на основании договора ленд-лиза: 14 000 танков, 17 000 самолетов, 400 000 грузовых машин, 35 000 легковых, 400 млн пар ботинок...

Как-то был интересный случай. Приходили американские танки без сухого пайка в комплекте. Время военное, голодное было. На переправе кто-то вытаскивал их. Как-то американский представитель увидел это. Танки начали поставляться с запечатанными стволами. Опускаем пушку, вскрываем — а оттуда пайки сыплются. Вот радости-то было!

— А вот пулемет у нас был, максим, он еще в Мировую войну использовался. Это телега! Два колеса, щиток, ствол, в который заливается вода. Ее можно было, конечно, слить, но если вдруг какое-то сопротивление, необходимо, чтобы он был наготове. Носить приходилось с водой (примерно 65 кг). Попробуй-ка пробеги с ним на спине 40 километров!

Для сравнения — немецкий MG42, вес которого 11 кг. У него в коробке 240 патронов в металлической ленте, стреляет без осечек. С этим пулеметом можно было даже бежать. Танкисты всегда имели пару немецких пулеметов с собой, чтобы отбиться от пехоты противника.

Мы победили хитростью
— Раньше скандировали: «Т34 — это лучший танк!». А мы-то знали, что в то время лучше были «Пантера», «Тигр», «Фердинанд». У последнего стояла 88-миллиметровая пушка, и он мог на расстоянии 2,5 км поражать цели. 34-ка наша атаковала, только приблизившись на 500 метров. Лобовая броня у «Фердинанда» была 200 мм, а на Т34 танках — 55 мм.

Понимая это, танкисты выработали тактику «зигзагов», чтобы уходить от снарядов. Мы могли развить скорость 55 км/час (скорость — это одно из немногих преимуществ Т34 перед другими танками). Через каждые 6 метров механик резко менял направление движения. Противник только наведет прицел — танк меняет траекторию. Только так мы могли приблизиться и поразить немецкий танк.

— Как ни странно, но я не могу припомнить случаи, когда мы болели. Видимо, такие условия закаляют. Простывали, если только кто-то выпивал что-то холодное. Бывало, спишь, на тебе все коробом застынет, утром кое-как это расшевелишь — и снова в бой.

Письма писали редко
— А что расписывать: жив, здоров. Как-то меня тяжело ранило. Сестры позже рассказали: посадила мама цветок, и вдруг цветок стал увядать, она запричитала: «С Володей что-то нехорошо!». Действительно, мне было плохо. Но вдруг цветок стал поправляться...

Сейчас поисковики много ищут останки солдат, чтобы опознать их, и не находят. Ходило суеверие: если ты жетон наденешь, то тебя обязательно убьют. Многие по этой причине не надевали. Также многие не надевали каску: если у немцев каска — шапочка, то у нас — таз на голове! В бою упал — она на глаза налезает. В итоге я вовсе ее снимал. Ох и много нагоняя получал за это.

Горькое воспоминание
— Бывало во время прорыва, мы уже идем на бронетранспортере, а раненые с земли кричат: «Помогите, помогите!». А ведь ты не выскочишь, потому что, если отстанешь, то получишь по полной.

Еще как-то было: нашу бригаду немцы разрубили, бригада разделилась и шла по двум параллельным дорогам. Между нами оказалась немецкая дивизия. Одна часть прошла, а вторая приняла бой. Местность очень неудобная, лесистая. Много танков наперло, еще какая-то стрелковая часть пришла с повозками лошадей.

Начальник штаба направил из числа автоматчиков 10 человек — разведать дорогу, по которой можно было бы выйти из этого леса. Командир опасался, как бы знамя не потерять. В годы войны за потерянное знамя — расстрел.

Мы отошли километра на 2 от своих. Слышим — гул. Нам нужно было узнать, кто это. А по обочине дороги были мелиоративные канавы для стока воды. Если отходить обратно, то метров 100-150 открытая местность.

— Паникаровский и Маслеников, оставайтесь! — распорядился командир взвода, лейтенант Гусев. Нам передали по две противотанковые гранаты.

— Как немцы подойдут, бросайте гранаты, отходите к нам, мы вас прикроем, — сказал лейтенант.
Мы остались. Смотрим, проезжают 3 мотоциклиста — головной дозор, мы их пропустили. Дальше идет бронетранспортер, в кузове сидят солдаты, а немного в отдалении идут друг за другом два танка «Тигр». Я кидаю под бронетранспортер гранаты: одну под передние колеса, а вторую под гусеницы. Он упал на бок. Солдаты повалились из кузова.

Тут вижу — Масляников одну гранату бросил и сразу ко мне. Мы успели проскочить к нашим. Я услышал взрыв и оказался на земле. Сгоряча вскочил и снова упал, был ранен в бедро. Одному из наших раздробило ступню, другому в бок попал осколок, а третий был убит. Мы поползли по траншее.

Смотрим, кто-то быстро пробежит, упадет, пробежит, упадет. Оказалось, военный врач, девушка.
— Что? — спрашивает.
Я ей показал на ногу, она обмотала бинтом поверх штанины. Доползли до лесу, оттуда нас доставили в палаточный госпиталь.
— Вы не наши, мест нет! — развернулась и ушла женщина в халате. Тут появилась обида. Это сейчас я думаю, что ее можно было понять.
Нас довезли до нашего медсанбата. Приходят санитары, стакан водки наливают и говорят: «Пей, до утра не попадешь на операцию». Я выпил и уснул. Два месяца лежал в медсанбате. Восстановился, но уже через два месяца был снова ранен.

— В Латвии при наступлении мы втроем отбили немецкий блиндаж, заскочили туда. Продолжили бой оттуда, но произошло прямое попадание в блиндаж. Открылась старая рана, контузило.

Утром, уже после операции, когда отходил от наркоза, сквозь сон слышу: «На летучки — и в госпиталь»! Тогда я закричал:
— Я не поеду! Я пойду к своим!
— Как не поедешь?! Корпус завтра в наступление выходит, как ты пойдешь?! — доктор разозлился.
Сказал: хочешь — иди!
Я взял палку, сделал пару шагов, сел на бревно, слезы потекли по щекам. Меня так и не отправили в госпиталь, я попал в медсанбат и скоро снова вернулся в свой корпус.

Дни рождения отмечали по-своему
— Ты сиди, не высовывайся, не пойдешь никуда, — говорили сослуживцы. Как-то старались уберечь. — Ты именинник, ты должен пожить!

Последние дни войны
Выдвинулись на позицию, с которой мы должны были утром наступать. Нас постоянно преследовала 14-я танковая дивизия СС. День-два мы успешно продвигаемся, а как они подойдут, так мы застопориваемся. Она была мощная, танки хорошие.

Но мы уже чувствовали, что вот-вот должна закончиться война, потому что немецкие части пытались выйти. Уже Берлин поджимали. Им стягивать силы нужно было, а их здесь держали наши дивизии. Шли страшные бои. Немцы старались вытащить танки морским путем.

Они только на корабль погрузятся — наши самолеты пройдут лавиной. Не бомбят, но как только появятся — корабли поворачивают и идут обратно к берегу. Наши такую тактику тогда выбрали, чтобы корабли оставить себе в целости и войскам не дать уйти в Берлин.

Бой, которого не было
Большая открытая местность, мы по окраине леса расположились. Наутро планировали повести артподготовку и идти в атаку. Вдруг рано утром слышим — стрельба началась, словно зенитные установки, летят вверх трассирующие пули, гром, свист. Вроде и самолетов нет. Мы подумали, что немцы нас опередить решили. Звук все ближе и ближе к нам. Мы приготовились. И вдруг услышали, из штаба выбежал офицер и кричит: «Ребята, конец войне!»

Третьему сталинградскому корпусу сдаваться не будем!
14-я дивизия СС нам отказалась капитулировать, и уже утром ее принимала другая стрелковая дивизия. Видимо, они на нас настолько обозлились, что не хотели нам сдаваться.

Было не как в Сталинграде, когда немцы шли, понурив головы. Эти идут строем, впереди командир. Оружия нет. Проходят так четко, и не подумаешь, что капитуляция.

В конце войны от нашего корпуса осталась одна треть. Мы понесли громадные потери. Восьмую и девятую бригаду объединили, и они вместе не составляли даже половины от необходимой численности одной бригады. Танков осталось 10 процентов.

Японцы еще злей немцев!
«Едем на войну с Японией, не переживай, мы их так «разбанзаем!», — отправил я письмо маме.

Мы дождались пополнения. Пришла техника и в первых числах июля нас отправили. Кто-то говорил — на Кавказ, а кто-то — на Урал. И тут мы услышали, что будет война с Японией. В Свердловске на вокзале бросил письмо родителям и отправился на войну.

Части вышли все боевые, обстрелянные. Японцы бились упорно, просто мы задавили их огневой мощностью: забайкальский фронт, первый, второй дальневосточный, еще и американцы.

Повоевал, пора домой
— После окончания службы я вернулся домой. Как-то пришел на стадион, там обычно собиралась молодежь. Я после армии физически был подготовлен, крутанул «солнышко» на турнике.

В это время не было председателя районного комитета по физкультуре, мне предложили эту работу. Но отец сказал: «Да нет, сынок, все-таки это несерьезная работа», — и я отказался.

Потом предложили пойти в райком комсомола, я согласился. Образование-то — шесть классов! Но на учебу меня отпустили только через шесть лет работы.

Как сегодня прослужить год?
— После войны с японцами мы служили еще пять лет, так как служить попросту некому было. Мне в 42-м, уже в армии, исполнилось 17 лет. Призывать больше некого было: по возрасту смена нам не подросла. Издали приказ, чтобы солдаты 1925, 1926 и 1927 годов служили еще пять лет. Мы прослужили, нас никто даже не спросил, хотим мы или нет.

Память о боевых сражениях
Великая Отечественная война до сих пор напоминает о себе. Осколки, оставленные вражескими минами, не все были извлечены. Однажды на рентгеновском снимке врач увидела один из них в груди и поинтересовалась, что это. Ветеран ответил: «Это память о прошлом».

— Война и сейчас снится во сне, словно заново все переживаю.

Денис Полуэктов

Чтобы получать лучшие материалы дня, недели, месяца, подписывайтесь на наш канал. Здесь мы добавляем смысла каждой новости.