За последние 10 лет в результате скулшутингов* погибли и пострадали более 300 человек. Только за полтора месяца 2026 года произошло шесть нападений на детские сады, школы и колледжи в России. Это рекордное количество за столь короткий срок. Агрессивных школьников с ножами, топорами и ружьями стало больше. Преступления происходят друг за другом, напоминая цепную реакцию.
Клинический психолог, специалист Центра когнитивных технологий «УГМК Здоровье» Елена Милютина рассказала, что причин нападения может быть несколько. В их число входит: эмоциональное напряжение, с которым подросток не всегда может справиться, не адаптированная под ученика образовательная система, проблемы с алгоритмами в интернете. Но главная беда заключается в том, что, по ее мнению, до подростков никому нет дела: учителя слишком нагружены, а родители очень устали.
В большом разговоре с 66.RU Елена объясняет, почему подростки идут стрелять в школы, кто в этом виноват и как родители должны общаться с детьми, чтобы не вырастить из них жертв и террористов.
Если вам некогда (или не хочется) читать текст целиком, ниже — его условное оглавление. Кликнув на любой тезис, вы перейдете в ту часть интервью, где он раскрывается.
- Почему подростки хватаются за оружие и кто в этом виноват.
- Почему педагоги устали и как это отражается на детях.
- Как понять, что с вашим ребенком что-то не так. И как разговаривать с ним, чтобы сохранить нервы и доверие.
- Как защитить своего подростка от травли в школе.
- Кто такие буллеры и чем они отличаются от тех, кто нападает на учителей и одноклассников.
- Как заметить потенциального террориста в классе у своего ребенка.
- Что родитель может сделать, чтобы в классе его ребенка не появился тихий ученик, который однажды принесет ружье.
«Школа — это место выживания»
— Почему дети нападают на школы?
— Эта тема стала особенно подниматься с 2013–2014 годов. До этого случались разовые нападения, они тоже были. Но не в таких масштабах, как сейчас. За последние пять лет мы наблюдаем значительное увеличение скулшутинга как явления. Чаще всего это дети-подростки. Самый младший возраст — 11 лет. Самый старший — около тридцати. Есть случаи, когда люди, вышедшие давно из школьных стен, по каким-то своим причинам возвращаются в учреждения.
— Почему так?
— Я думаю, что это явление связано с изменением всего процесса жизни. И на то, что сейчас это происходит так часто, влияют несколько факторов. Но основной, безусловно, высокое, очень высокое напряжение в школе. Школа перестала быть тем местом, где ребенку комфортно, где он может реализоваться, найти себя, занять свою нишу безопасно. Сейчас школа — это место для выживания. Это место, где ребенок погружен в непростые условия жизни.
И один из факторов — это буллинг. Он существовал всегда, но сейчас он захватил все школы, все образовательные учреждения, и стал прогрессировать особенно после 2010х — 2014-х годов.
— Вы сказали, что один из факторов — сильное напряжение. Откуда оно берется? Нагрузка на учеников больше стала или учителя как-то по-другому себя ведут?
— Нагрузка на учеников стала гораздо больше, на мой взгляд, нет межпредметного баланса. Программа изменилась, требования к ученику тоже. Система образования сейчас не совсем соответствует тому уровню, который ребенок может взять и освоить. Она не ориентирована на ученика. Плюс ЕГЭ, ОГЭ и ВПР почему-то используют и педагоги, и родители как средство давления, а не как способ узнать, каков уровень ученика. Или на что обратить внимание учителю, где подтянуть свои компетенции, чтобы донести нужные знания.
Безусловно, на учителей тоже нагрузка сильно увеличилась. Они сейчас занимают не одну ставку, а полторы-две. Педагог ведет двойное классное руководство. Двойное! Я считаю, это вообще нонсенс, беда — и для школы, и для учителей, и для детей, и для родителей в том числе.
Помимо этого, учителя измотаны большим количеством сопроводительной документации. Чаще всего сейчас они не могут реализовываться как учителя, которые горят детьми, взаимодействием с ними. Просто потому что все силы отнимает некий функционал. Педагог перестал быть тем, кто ведет за собой детей и раскрывает их. Это тоже большая проблема, потому что контакт учителя и ребенка нарушился. Как будто сама система образования взяла и сломала доверительное, сопроводительное, наставническое отношение между педагогом и учеником. Разумеется, я не говорю обо всех школах и учителях. Есть места, где между педагогом и учеником теплая, дружественная эмоциональная атмосфера.
Плюсом у нас сейчас ситуация и обстановка в стране тоже достаточно напряженная. Она везде: на билбордах, в телевизоре, в ленте. Это обсуждается в семьях достаточно часто. А если семья отягощена какими-то историями: развод, потери, частые ссоры, то мы понимаем, что наш ребенок окружен — просто обложен — достаточно серьезной, острой и не самой позитивной информацией.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— То есть дело в нагрузке и напряжении?
— Дети в школе не погружены в какую-то активную среду взаимодействия. Они много времени проводят в интернете. И это происходит, потому что в школе у них не всегда есть возможность раскрыться, показать свою индивидуальность, потому что многое запрещено. Подросток находится весь день в школе: с утра и до 4–5 часов вечера во многих случаях. Конечно, там, где мы не можем ни раскрыться, ни повзаимодействовать, как-то это время нужно скоротать. Мы уходим в гаджеты, телефоны и игры, в том числе потому что в них можно спрятаться. Это тоже очень сильно влияет.
— Но как это связано со скулшутингом?
— Когда ребенок испытывает высокое напряжение, у него появляются разные мысли и вопросы. И он идет с этими вопросами в интернет. Формирует запрос и тут же получает ответ — подборку, которая только усугубляет положение. Ребенку вводят определенные смысловые установки, потихоньку подводя под свою систему экстремистских или, например, суицидальных групп.
Ребенку, особенно подростку, свойственно задаваться серьезными вопросами: жизнь и смерть, насколько справедлив этот мир, что делать, если тебя обидели, как на это отреагировать. И когда они обращаются с этими вопросами к Сети, то получают подборку, которая не только не поможет, но еще и усугубит ситуацию. Ребенку будет сложно обработать поток информации: что здесь правда, а что здесь ложь, во что здесь нужно верить, а во что нет.
— Почему?
— Потому что ребенку свойственно примерять на себя новую информацию, симптомы, состояние, роли и варианты поведения. Если мне дают определенный алгоритм, смысловую нагрузку и содержание, соответствующее моим болевым точкам, то я, не имея необходимой взрослой критики, буду в это верить.
У наших детей возник свой внутренний ад. Это особенно видно по тому, что они смотрят, слушают и в чем варятся. Представляете: их обидели, они не нашли места в классе и не могут этим поделиться. Ни с учителем, ни с родителем, ни со школьным психологом, потому что думают, что тот расскажет всем остальным, — ни с кем.
И они вот в этом варятся, набирают еще дополнительную информацию. И выжить человечку в таком информационном поле достаточно сложно. Приходится выстраивать защиты, находить свой инструмент, потому что накопившееся нужно куда-то выплеснуть. И у кого-то это просто дерзость, у кого-то — рисковое поведение, у кого-то — конфликтность, у кого-то — апатия и закрытые двери, а у кого-то — оружие в руках.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— Почему они нападают именно на школы? Почему, например, не супермаркет или кружок по интересам?
— В кружках по интересам такое действительно не происходит. Никто не приходит туда с агрессией. Там достаточно благополучно, потому что подросток понимает: он в своей стае, часть команды, там реализуются его интересы и этого достаточно. Поля для агрессии, сопротивления или мести попросту не возникает. Что касается супермаркетов, здесь я не была бы так однозначна — в моей практике есть дети, которые планировали это в супермаркетах. Позыв был отомстить всем за себя.
— Но чаще они идут в школы
— Да. Школа — это то место, где ребенок формируется, где он ждет своего признания, где ему важно быть замеченным, быть частью чего-либо. Не получая признания, а чаще становясь жертвой пренебрежительного отношения со стороны учителей, детей или тех и других, эти подростки не могут сразу отреагировать и выпустить свои эмоции. Дети терпят, копят, а потом каждый подросток вступает на свой путь, где, как он считает, может заявить о себе и стать услышанным. И каждый идет по этому пути по-своему. Кто-то через победы на олимпиадах, а кто-то через жестокость. Подростки в этот момент думают о том, как им выйти из состояния жертвы и сделать что-то, что позволит им не чувствовать себя никем. Это крик о помощи, просьба заметить маленького человека, который говорит: «Я тоже есть, у меня тоже есть сила, у меня есть душа, которая кричит от боли. Меня обидели, меня не видят, меня обижают, оскорбляют».
В школе негатив передается от одного к другому, и есть тот, кто выполняет роль последнего звена: на них все останавливается, потому что они не отвечают. Они замыкаются, закрываются, опускают голову и уходят в телефон в лучшем случае. Распространенное клише: это ребенок из неблагополучной семьи. Нет. Даже наоборот, это может быть ребенок из абсолютно благополучной внешне семьи. Той семьи, которая ничем особенно не выделяется.
А еще школа — это место, где ребенок проходит свои инициации.
— Что вы имеете в виду?
— Какие-то действия, которые докажут, что ребенок «достоин» присоединиться к группе. Например, если ты сможешь украсть мороженку в супермаркете или встать на уроке и послать учителя, то ты теперь в нашей группе. Если сможешь обозвать девочку или пнуть кого-то, мы тебя уважать будем. Или, например, в пятых, шестых, иногда в седьмых классах появляется история брендовой одежды: если она у тебя есть, ты свой и отношение к тебе соответствующее. Если у тебя нет никакого бренда — мы тебя не принимаем.
Бывает, когда ребенка принуждают через выбор. Например, ты сможешь это сделать, значит ты свой, не сможешь — не свой. Дети хотят чувствовать, что они сопричастны к некоему миру «больших людей». Каждый человек хочет найти «свою стаю» — это будет означать, что ты в безопасности, это дает уверенность в том, что ты не один и с тобой все в порядке. И, конечно, ради этого многие дети идут на разные формы рискового поведения.
— Например?
— Это и селф-харм, и насилие, и употребление каких-либо допингов и все остальное. И нахождение в определенных комьюнити или группах в соцсетях — это тоже инициация. Ребенку свойственно в школьный период искать себя и свою нишу и задаваться вопросами: «На кого я похож? А я про что в этом мире? Какие у меня смыслы?». И тогда определенные группы в классе или в жизни предлагают эту инициацию.
И если ребенок оказался в силу разных причин за бортом, то в нем растут свои состояния, мысли и переживания. И когда он не находит отклика в семье, у учителя или в кружке по интересам, в котором реализуется, тогда вот эта адская смесь — куча переживаний — начинает быть токсичной для самого ребенка.
— Почему?
— Потому что выдержать этот объем одному маленькому человечку неимоверно сложно. И тогда он начинает кричать «в мир». Мы можем это называть местью или патологией общества, но за всем этим стоит жизнь ребенка. Человека, который оказался на обочине, на грани, и в свое время никто не смог протянуть ему руку помощи для того, чтобы вытащить его из собственного ада.
— Почему нападения подростков на школы случаются друг за другом?
— У подростков развит синдром подражания. И когда они видят, что кто-то напал на школу, то тоже будут примерять это на себя. Обязательно. Если ребенок уже дошел до точки невозврата, мы столкнемся с тем, что он тоже может устроить нечто подобное.
Например, синдром подражания заметен в подростковых суицидах. Если один произошел, за ним следует попытка второго из окружения ребенка или подростковой среды. Если суицид распиарен повсюду, это подвигнет других детей повторить, потому что это будет выглядеть как выход. То же самое со скулшутингом. Если ребенок вооружился, совершил нападение, террор в учебном заведении, то других подростков, находящихся на грани, это сподвигнет к подражанию. Дети готовы восстанавливать справедливость, чувство значимости, видимости ценой смерти. Многие после нападения совершают самоубийство, понимая ситуацию. Даже ценой смерти заявляют миру: «я есть». И как здесь не плакать? Это трагедия одного маленького человека.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— Кто становится агрессором, который может напасть на школу?
— Часто это те дети, которые находятся глубоко-глубоко в состоянии жертвы, которая не может ничего сделать, ее никто не видит, не замечает ее боли, страданий и терпения. И в какой-то момент происходит точка невозврата, когда ребенок решается на этот поступок.
— Как распознать такого ребенка?
— Это редко хулиганы, потому что хулиган сразу все вываливает, сразу реагирует, у него не копятся эти эмоции. Чаще всего это дети, которые затаились: они тихие, неактивные, удобные, послушные. Они держатся в стороне, часто не в компаниях, так называемые, серые мышки в классе, которые никому не досаждают, сильно не выделяются, но часто на них летят все шишки.
Есть открытая травля, на которую хоть как-то реагируют. И есть буллинг латентного характера, когда жертва становится последним звеном.
— То есть?
— Есть дети, которые никому ничего не скажут. Пришел учитель, накричал на ученика, тот наорал на другого, чтобы не чувствовать себя изгоем. Тот пнул тихоню — последнее звено в системе. Он не принес это родителям, не отдал классу, не стал агрессировать. Он не может выставить свои границы, а просто сохраняет это внутри себя. И вот этих детей психологи почти не видят, потому что нет запроса. Учителя их не вычленяют, потому что они тихие, не отсвечивают, не доставляют хлопот. И одноклассники о них родителям не рассказывают, потому что у этих подростков чаще всего или нет друзей, или это один человек. И никто не знает, что происходит у такого ребенка. И они остаются как будто бы в слепой зоне.
— Но они чем-то же занимаются?
— Как правило, сидят в интернете. Но у нас в стране недостаточное количество антиконтента — не хватает подборок со здоровыми, адекватными рекомендациями. Например, если у тебя вот такая беда — не тяни, вот тебе горячая линия, звони, это бесплатно, никто никому ничего не расскажет. Или: «Вот тебе психологи, иди, тебе помогут». Важно дать доступ к квалифицированным бесплатным психологам. Или: «Вот тебе алгоритм, что делать, если с тобой происходит вот это, если у тебя внутри буря, если ты злишься и не знаешь, куда это выпустить, если у тебя нет друзей». Считаю, что нам, взрослым, просто необходимо закрыть эти дефициты качественной информацией и инструментами.
Этого очень не хватает. Сейчас, если зайти по запросу «что делать, если у тебя нет друзей» — поисковик предложит варианты крайне неразумного контента по типу «если у тебя нет друзей, начни больше разговаривать».
И это очень беспомощная информация. Что я буду с ней делать теперь? Это еще хуже, чем если бы там вообще не было ответа. Потому что, конечно, подросток пойдет туда, где ему расскажут о конкретных действиях — «отомсти за себя», «постой за себя», еще примеры приведут и ссылки нужные скинут. И все. Боль затронута, алгоритм действий есть. А вот положительного примера для подростков нет.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— Как этому противостоять?
— Я не знаю, нам как будто и нечем. По сути, общество не создало тех условий, которые обезопасили бы ребенка. У нас огромное количество агрессивной информации, но нет инструментов, которые дали бы альтернативу такому человеку. Который не пойдет к психологу, потому что не хочет быть психом. Не пойдет к родителям, потому что они на работе и единственное, что спрашивают, — что в школе, какие оценки. Не пойдет к педагогам, потому что он их ненавидит. Куда ему пойти? Туда, где человека называют биомусором. Начитается этого и сделает «геройский» поступок. Ну, а как? Любому человеку хочется отстоять себя и он сделает ужасные вещи, чтобы этого добиться. Страшно? А что мы предложили ребенку? Ничего.
«Система образования не соответствует сегодняшнему ученику»
— Выросло ли число обращений по буллингу в последнее время?
— Оно выросло лет 10 назад. Тенденция не сокращается, а растет. К сожалению, сейчас больше историй, когда учителя буллят учеников, нежели дети друг друга.
— Как выглядит травля со стороны педагога?
— Часто истощенный, изможденный или не очень, может быть, педагогичный учитель позволяет себе давление на учеников. История стала все чаще звучать у детей, которые приходят на консультации: они не хотят идти в школу именно потому, что учитель позволяет себе чересчур критично, остро реагировать, где-то говорить на повышенных тонах и обвинять всех, а где-то за одну провинность одного ученика наказывать весь класс. Где-то надсмехаться и подтрунивать над какими-то отдельными учениками или над всем классом в целом, допуская слова вроде «вы дебилы, идиоты». Либо считать свой предмет самым главным и задавать такое количество заданий, при выполнении которых на другие уроки у ребенка может просто не хватить сил. А если ученик еще и не планирует углубляться в этот предмет, то это вообще целое насилие получается.
Самоутверждение, способ держать контроль в классе через грубость, страх, насмешки, повышенный тон голоса педагога говорят о выгорании. Психика специалиста уходит в режим самосохранения, где нет сил на этику, включенность и индивидуальный подход. Я ни в коем случае сейчас не обвиняю педагога. Они прежде всего люди, у которых тоже есть жизнь, чувства и потребности.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— К вам часто обращаются с такой историей?
— Очень. Обычно ребенок просит родителей отвести его к психологу. И на консультации рассказывает, что не хочет ходить в школу, у него снижено настроение, есть апатия и нет интереса. И в ходе разговора выясняется, что проблема в учителе. В отношениях с классом все в порядке, а с педагогом — нет.
У меня есть ребенок, у которого абсолютно включенные эмоционально теплые родители, но его ненависть к школе, к учителям сохранилась с первых классов. Он долго вынашивал идею: вырастет и обязательно найдет способ отомстить одноклассникам и первому учителю, потому что тот позволял себе над ним смеяться. Вследствие чего весь класс стал это делать. Даже возникло прозвище, которое он пронес до 9 класса. Это жуткая боль. А родители и семья благополучные. Они делают все возможное, но не всегда получается. Только с помощью длительной работы удалось вытащить ребенка из этой истории. Он видел для себя единственный вариант.
— Почему это происходит?
— Опять же по той причине, что многие педагоги действительно уже выгоревшие, уставшие, потерявшие цель, зачем они в школе, и педагоги, которые выполняют именно функционал, а не свое предназначение. Ведь когда-то они тоже были студентами, когда-то пошли в пединститут, чтобы что-то дать детям, исполнить свою мечту. Но что-то с системой не так, и в ней теряются не только дети, но и учителя тоже. Это очень печально.
Система образования не соответствует сегодняшнему ученику и сегодняшнему педагогу. Это горько.
«Нас не учили быть родителями»
— Как родителям подростка, которые работают с 9 до 18 пять дней в неделю, понять, что с их ребенком что-то не так? Какие есть тревожные звоночки?
— Скажу примерно, потому что стопроцентного варианта просто нет. В первую очередь стоит обратить внимание на изменения настроения, поведения и того, как ребенок разговаривает. Если замечаете, что настроение чаще подавлено, снижено, эмоций на лице мало или они всегда печальные или раздражительные — это первые звоночки. Второе: ребенок часто закрывает двери, много лежит, много находится в телефоне и мало коммуницирует с обществом, с родителями, закрылся, ушел в свой мир. Это маркер для родителей: срочно что-то делать, ребенка вытаскивать. Это не значит, что ребенок задумал теракт, но значит, что с чем-то он не может справиться.
Среди звоночков есть еще агрессивная символика: цепи, фенечки, черепа, вайб смерти. Не хочу клишировать, но часто это стиль движения неформалов. Оно не имеет отношения к скулшутингу и терактам, но это просто контекст состояния ребенка, на который родители должны обратить внимание. Агрессивный стиль одежды часто значит: «Я защищаюсь от внешнего мира, он мне не нравится, я к нему агрессивен, я социофоб, социопат, ненавижу людей, отстаньте».
Если у родителей есть доступ к плейлисту ребенка, это замечательно. Если иностранная музыка, рекомендую переводить тексты неизвестных исполнителей и отсматривать смыслы, которыми живет ребенок. Это инструмент, который поможет без психолога понять, что у ребенка на уме, на душе, в состоянии.
Родители не представляют иногда, что приходится пережить их детям и с чем столкнуться. Мы видим очень мало — верхушечку айсберга. Мы не видим, какими глазами смотрит на мир наш ребенок и тем более не всегда замечаем, какими смыслами он живет в пространстве интернета. Очень грустно, когда именно интернет становится авторитетом и той рукой, которая ведет ребенка по жизни.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— Почему подростки кажутся неуправляемыми?
— Подростку в принципе со взрослыми сложно бывает контактировать. Его задача, если честно, вообще с ними не контактировать. А отделиться, сепарироваться, скинуть все авторитеты и сказать: «У меня свой ум есть, и я лучше вас все понимаю». Поэтому в этот период в семье начинаются сложности.
— Я, например, подхожу к своему ребенку, когда вижу, что он неделю ходит поникший. А я тоже устала, у меня тоже был тяжелый день. И на свой вопрос «что случилось» получаю резкое «мам, все нормально, отстань». Мне что с этим делать? Как мне ему помочь и при этом сохранить себя?
— Родителям тоже непросто. Нас же не учили быть родителями, да? Мы сами начинаем этому учиться — с рождения ребенка. И учимся каждый день, пока он не станет взрослым. Естественно, ошибаемся на этом пути. Устаем и иногда отчаиваемся.
Когда в семье подросток, рекомендую родителю написать на стикерах фразы: «я взрослый», «вдох — выдох», «ты справишься» и развесить эти надписи в тех местах, где их будет видно. Это поможет не проваливаться. Родителю приходится сдерживать многообразие чувств, которые ребенок сдержать попросту не может: раздражение, злость, отстраненность, холодность, апатия. И какое счастье, что он кричит в родителей.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— Почему?
— Он так доверяет свою уязвимость. «Не трогай меня! Отстань от меня!», — родителю стоит принимать это как доверие. Это не уровень «ой, мама, я тебе такое расскажу», который вы прошли еще в детстве. А новый — тебе дают не самые приятные чувства. И твоя задача — уметь их и принимать, и обрабатывать.
Но если я, как взрослый, вдруг начинаю думать, что я мишень, то в какой-то момент я провалюсь, буду выбита. И у меня поднимутся абсолютно детские состояния: обида и злость. Тогда я пойду мериться кулаками — эмоциональными или силы — со своим же ребенком. «Ты что так с матерью ведешь себя, сопля зеленая», — вот что-то такое получится.
И это не история взрослого. Если родитель находится в позиции ребенка, он не сможет вывезти своего подростка, не сможет дать ему опору. Более того, он напрочь потеряет доверие, потому что положиться на таких маму или папу нельзя.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— К чему это может привести?
— Школьник пойдет искать опоры в другие места. Например, в компании, которые вывозят негативные эмоции. Где их показывают и поддерживают какими-то допингами, чтобы усилить. Там всем хорошо, все знают эмоции друг друга. Либо ребенок пойдет кричать в интернет. А Сеть даст ему «нужную» подборку, которая только усугубит все.
— Что мне сделать, чтобы мой ребенок был невосприимчив к буллингу?
— Буллинг — это рандом. Под него может попасть любой ребенок. Отличник и двоечник, человек, который хорошо одевается, и тот, кто ходит в грязной одежде. Мы часто не можем предугадать историю в классе и принцип выбора ребенка. Главное здесь — семья и отношения в ней. В психологии считается, что достаточно 20 минут качественного общения родителя с ребенком в день, чтобы наладить доверительный контакт. Не два часа, а 20 минут!
Классический вопрос «как дела в школе» дети воспринимают как интерес к оценкам, успеху. Это обижает подростков и создает дистанцию. Ребенку достаточно сказать «все нормально» или «все хорошо», чтобы отстали.
— А что такое качественный контакт?
— Это вопросы: как дела у твоих друзей, как твое настроение, как учителя, что нового сегодня ты изучил, чему ты рад, что тебя выбесило, что огорчило, как ты прожил этот день. Обязательна обратная связь: а у меня вот так день прошел. Важно, чтобы это был не односторонний отчет ребенка родителю, а диалог.
— Почему это важно?
— Ребенка нужно обучать грамоте понимания эмоций, умению рефлексировать — он сам этому не научится. Это задача родителя. Когда есть диалог, появляется возможность обучать ребенка. Не только мы его слышим, но и он себя начинает слышать лучше. Это превращается не в отчетную систему, а в вечерние посиделки или утренний завтрак по душам.
Это контакт. Через него мы понимаем, в какой позиции ребенок, насколько удовлетворен жизнью, собой, какие у него изменения. Есть нормативные изменения: в норме подросток часто недоволен своим телом. Это база, тут нечего бояться. Есть ненормативные периоды, например, когда ребенку сказали что-то обидное. Он может загнаться, зациклиться. В подростковом возрасте мы жуем как жвачку оценку окружающих.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— То есть?
— Подросток собирает как пазлы мнения других, примеряет к себе, составляет образ. Это происходит постоянно и каждый день. Ребенок пришел в школу и мониторит: как посмотрел вахтер, как глянула первоклашка, как и почему задел плечом старшеклассник, как и из-за чего цыкнули девочки на лестнице, когда он проходил мимо. Мы же тоже когда-то были подростками. Только почему-то забыли это.
И ребенок по этим пазлам составляет образ дня — какой он сегодня. Из этого формируется состояние. Если оно не очень, то подросток начинает верить оценке окружающих, углубляться в негатив. Если это не заметить, можно получить осложнения, требующие медикаментов.
— То есть дети всегда пытаются рассказать о своих чувствах?
— Ребенок делает попытку, но мы не всегда на нее реагируем. Родителю бывает страшно, он бывает растерян и не знает, как ответить в этот момент или начинает поучать, что тоже категорически запрещено.
— И что делать в итоге?
— Когда я во взрослой позиции, я понимаю, что моему подростку сейчас плохо. У него много вопросов, но ответы на них удержать в голове не получается. И он в меня ими кричит. А я принимаю, обрабатываю, подхожу снова и говорю: «Слушай, мне не безразлично. Я вижу, что ты уже неделю ходишь грустный. Поделись, пожалуйста. Я обещаю, что не буду комментировать, если ты не захочешь. Я обещаю, что не буду кричать ни при каких условиях. Да, я раньше так реагировала. Ты прости меня, пожалуйста. Я обещаю тебе, что выслушаю. Если ты захочешь услышать ответ, ты мне скажи, а если не захочешь — я буду молчать». Если в моменте мы не знаем, что сказать, стоит так и объяснить: «Я сейчас не знаю, что тебе ответить. Дай мне время подумать над этим». А затем обязательно подойти.
И это надо уметь выдерживать. И подходить столько раз, сколько чувствуете. Даже если ребенок ничего не ответит или снова скажет: «Не трогай меня, у меня все в порядке, я сам справлюсь», — он будет знать, что вы к нему подошли не один, не два и не три раза. А это значит, в критической ситуации он точно может к вам обратиться.
Ребенок все равно записывает это внутри и понимает, что им интересуются. Родителю прям важно подчеркнуть: «Знаю, тебе не все удобно говорить. Я понимаю, я уважаю. Ты отдельная личность. Ты взрослый, у тебя могут быть секреты. Может, боишься меня расстраивать. Я понимаю. Давай запишу тебя к психологу. Психолог никогда не скажет мне, о чем говорили, но даст обратную связь, как мне вести себя, чтобы тебе было комфортнее. Вы найдете варианты, как выйти из ситуации».
— А если мой подросток все-таки признается, что над ним смеются в школе? Как мне сделать его невосприимчивым к такому? Как дать ему уверенность, что он не один?
— Поговорить обязательно. Первая рекомендация — снять эмоции: спросить, что чувствует ребенок. Если не может определить, предложить варианты: злость, обида, страх, боль, стыд, вина. Дальше, признать силу — сказать: «Это тяжело чувствовать, очень непросто жить с такими состояниями. Как ты выдерживаешь? Какая ты сильная, что пытаешься справиться».
Спрашиваем, обращалась ли к учителю, как он отреагировал. Спрашиваем разрешение: можем ли поговорить с педагогом, чтобы он или психолог изменил ситуацию в классе. Обязательно спросить разрешение, потому что многие дети не готовы к вмешательству родителей. Важно объяснить, что там, где буллинг, разбираться должны взрослые и решать вопрос на уровне родителей, классного руководителя, школы.
Если ребенок говорит, что не хочет огласки или вмешательства, можно предложить поработать с психологом. Он снимет напряжение, остроту, разберет, из-за чего возникла ситуация, и разрешит проблему. Часто дети сами просят родителей привести их к психологу.
— То есть по большей части прививка от буллинга — семья?
— Конечно. Когда у ребенка есть опора на семью, он все пройдет и со всем справится. У меня есть пример недавний. Девочка длительное время находилась в буллинге со стороны одноклассников, но спровоцировал это учитель. Она активная, непоседливая, с характером, очень сильная внутри. Но оказалась девочкой для битья. И когда я ее спросила, что столько лет помогало ей в этом находиться, она говорит: «Слушайте, я приду, маме расскажу, она пожалеет, погладит, скажет мне что-нибудь смешное. А я думаю, что это действительно все ерунда. А потом тетя поговорит со мной, мы с ней похохочем, и мне снова нормально».
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
«С вашим ребенком что-то не то»
— К вам обращаются сами буллеры?
— Как правило, это обращение, рекомендованное школой или психиатром — «пожалуйста, сходите к специалисту, с вашим ребенком что-то не то». Крайне редко, когда родитель сам замечает.
Обычно у таких детей либо высокий уровень тревоги, и он таким образом пытается проконтролировать свою безопасность («чем больше я буду в позиции силы, тем больше безопасности у меня будет»). Либо низкий эмоциональный интеллект, и ему кажется, что его шутки, приколы и все, что он делает, должно у всех вызывать радость. Но это почему-то не радует, а обижает и оскорбляет. И ребенок категорически отказывается понимать вторую сторону и стоит на своем — это весело. Либо это история загнанного в угол неуверенного человека, которому очень сложно, но он в крепкой броне. И он сам всех колет, отравляет ядом, но только для того, чтобы расчистить вокруг себя территорию и найти компанию, которая будет поддерживать его авторитет. Авторитетный образ, если быть точнее. Но на самом деле это очень уязвленные дети, у которых большие проблемы во взаимоотношениях с родителями.
— Можно отследить «опасного» ребенка?
— В школах сейчас не работает эта система. Есть критерии, но они не очень валидные, я бы сказала. Есть определенные программы, которые помогают учителям отсматривать соцсети ребенка и составлять личную карточку, заполняя графу «опасно-не опасно», «обратить внимание-не обратить внимание». Но, давайте честно, где это действительно выполняется? Ну практически нигде.
— А по соцсетям можно заметить состояние подростка?
— По соцсетям можно определить фон внутреннего состояния и обнаружить опасные группы или высказывания. Но мониторинг не работает. Психологам в школах вменено отсматривать таких подростков, но чаще всего специалисты занимаются детьми с ограниченными возможностями и детьми из неблагополучных семей.
Часто подростки, которые готовятся к нападению на школы, выставляют счетчики либо какую-то информацию. Если посмотреть за кулисы, она говорит: «Остановите меня, обратите внимание, я на грани, я уже не могу, я не знаю, как по-другому». Но я не знаю историй, когда бы это помогало и кто-то отслеживал.
«Это наша ответственность как людей»
— Что делать, чтобы агрессии в школах стало меньше? Кто за это должен отвечать?
— У нас общественная среда неочеловечена. Как будто некоторые дети сами по себе в обществе у нас находятся. До них никому нет дела. Вернее, по-настоящему — мало кому. Где те дети, которые не «нашли» себя в школе или кружках? Дело не в количестве дополнительного образования. Этим подросткам нужен не выбор секций, а человек, которому они могут довериться. Учителя замучены функционалом, родители часто тоже находятся в гонке, чтобы просто одеть, накормить и обеспечить безопасность. Почему-то вернулись времена, когда родителям приходится больше времени находиться на работе и делать все, чтобы у ребенка все было, но при этом потерять своих сына и дочь и контакт с ними.
Я бы предложила рассмотреть реализацию курсов повышения родительской компетентности. Потому что там можно поговорить по-человечески, обсудив острые темы. Родители сейчас оторваны от того мира, в котором живут их дети. Мы не знаем игры, мы не слушаем эту музыку, мы действительно мало проводим времени со своими детьми. И понимать своего ребенка правда тяжело. Это обычная история отцов и детей, но эту пропасть надо сокращать. Если ее нельзя сократить в семье, то можно попробовать хотя бы в школах. Чтоб приходили специалисты, рассказывали, предлагали, говорили, отвечали на вопросы.
Второй момент — это повышение педагогопсихологической компетентности. Чтобы учителя разбирались в психологических состояниях ребенка, чтобы сохранилась этика педагога и сохранился человечный взгляд педагога на детей. Учителям же очень тяжело. У детей нет культуры обращения к педагогу — куда и в какой момент она пропала — непонятно. Восстановление авторитета и профилактика состояния педагога тоже должны быть в школах. Это должен быть какой-то отдельный кластер работы, чтобы учитель мог приходить на работу не как выжатый лимон, а полный любви и вдохновения. Такие педагоги есть.
Ну и повышение психологической компетентности детей. Школьники сейчас у нас находятся в максимально токсичной психологической среде. Из всех чайников летят разные психологические термины. Поэтому часто дети приходят со списком своих диагнозов.
 Фото: Анна Коваленко, 66.RU |
|---|
— То есть?
— Например, они все социофобы, они все с паничками, у них у всех биполярка или ОКР, или ПРЛ. Это «тренды» современности, которые не дают ребенку понимание о своем состоянии, а усугубляют его и доводят до той точки, когда подросток начинает себя считать не таким: недостойным жизни, недостойным успеха, и вообще странненьким. А странненькие не должны сильно выделяться, потому что они же тогда что получат? Негативную оценку, которая еще больше усилит их тревожность. И замкнутый круг.
Поэтому нужны такие специалисты, которые тоже будут разбираться вместе с детьми, кто такие айпад-киды, что такое селф-харм, что такое социофобия на самом деле. И почему она ничего общего не имеет с тем, что ты боишься выступить перед классом.
— Звучит хорошо. Главное, чтобы это приносило результат
— У нас был очень интересный эксперимент в одной из школ Екатеринбурга. Там в течение года проходили курсы повышения психологической компетентности для педагогов, родителей и детей. Это были разные курсы с разными задачами. Родителям — больше понимать особенности детей и то, в каком они положении находятся. Педагогам — видеть уязвимость современного ребенка. Детям объясняли, что важно понимать, что на самом деле из себя представляют те понятия, с которыми они встречаются. Мы год работали в этой программе, и это было замечательно.
На мой взгляд, это может помочь, но главное, чтобы оно не ушло в формализм, как это случилось с медиацией в школах. Наше общество сейчас требует того, чтобы мы повышали свои компетенции по пониманию тонкости души: собственной и другого. Повышали эмоциональный интеллект, эмпатию и экологичность взаимоотношений. Если это будет происходить, тогда, я думаю, что-то изменится в атмосфере вообще и в «очеловечивании» среды.
— Что я, как родитель, могу сделать для того, чтобы в классе моего ребенка не появился тихий одноклассник, который однажды принесет ружье?
— Наладить контакт с ребенком, чтобы он рассказывал про своих одноклассников. И было бы здорово спрашивать, а какие дети, а кто какой. Обычно есть в школе периоды, когда все фотографируются. И это хороший повод для родителя расспросить своего подростка: «А этот какой? А этот?». Часто мы можем даже по фотографии заметить, что ребенок пытается скрыть лицо, завесить волосами или встать как будто случайно за одноклассника. И даже по фотографии мы можем понять. Спросить у ребенка — дети, как правило, свободно рассказывают про других. Единственное — не маркировать «ты плохо о них говоришь» или «тебе все нравятся». Просто выслушать и, может, угукать: «Ага, ух ты, вот это да, ага, а это что, а он что».
И если ребенок говорит: «Вот этот у нас тихий, вот этот у нас странный, с ним никто не разговаривает», можно спросить: «А почему? А почему ты не разговариваешь?». Может выйти история, где подросток скажет, что не разговаривает, потому что над ним потом все смеяться будут или потому что он боится этого одноклассника. В общем, мы можем получить много информации.
Если есть хороший контакт с классным руководителем — это великолепно. Можно поговорить: а что за ребенок, а какая семья, а чего там, а может ему помощь нужна, а какая у него роль в классе. Просто поговорить, чтобы привлечь внимание учителя: есть у нас такой мальчик или такая девочка, которого другие считают изгоем. И тогда вместе с родительским комитетом класса или отдельно с учителем поговорить. Почему не оказать помощь ребенку, дать ему какую-то роль?
— Но будет ли это работать?
— У меня был такой случай, когда ребенок терпел унижение одноклассников и не мог с этим справиться. Он уже ощущал себя жертвой, никому не нужным, никчемным, еще и успеваемость была так себе. В процессе разговора выясняется: у него есть снегокат и квадроцикл, и он ездит на них у бабушки в деревне. Потом он рассказывает, что хотел бы поделиться с одноклассниками этим. И мы через маму решаем с классным руководителем организовать школьный проект — кто чем занимается, какие интересы. И мальчик выступил, показал фотографии и видео. Пацаны, конечно, ахнули, и он стал душой класса. Здорово?
Это уже, наверное, наша ответственность как людей. Пройдем мимо упавшего человека на улице или нет? Спасем животное, которое погибает, или нет? Это зависит от того, насколько мы человеки. Точно так же, насколько мы человеки, настолько отследим ситуацию в классе. Это лучшее, что мы можем сделать для ребенка.
* Движение «Колумбайн» (другое название — «скулшутинг») признано террористическим и запрещено на территории Российской Федерации
