«Оставаясь в России, я получаю экстрим»: интервью с лидером запрещенного «Ансамбля Христа Спасителя»
— Анонсируя свой концерт в Екатеринбурге, ты записал видео с Михайловского кладбища Екатеринбурга, с могилы дятловцев. Почему ты выбрал именно это место?
— Это место, которое я хотел посетить в Екатеринбурге более 10 лет. Впрочем, как и сам перевал. Мы еще когда с АХС («Ансамбль Христа Спасителя») ездили, вместе хотели туда, на перевал, поехать. А потом это как-то развеялось.
Меня до сих пор зовут на перевал. Но я не знаю. Очень плотный график. Вообще, надо бы съездить. Но, кажется, это место преодолело грань попсовости. Ну, а кладбище — если я тут, то почему бы не посетить. Это все-таки знаковое место, овеянное какой-то своей атмосферой. Даже если эта атмосфера была создана изначально из ничего, мне она все равно нравится.
Я недавно был на дольменах под Геленджиком. Оттуда выходишь немного в измененном состоянии сознания. Так же и дятловцы. Сразу все вспоминается. Скорее, все это происходит в моем мозгу, но мне нравится такое состояние.
— В 2017 году так называемый царебожник на уазике, начиненном горючими веществами, въехал в екатеринбургский ККТ «Космос», таким образом выступая против демонстрации фильма «Матильда». После этого в Екатеринбурге гуляла шутка, что он это устроил под саундтрек «Ансамбля Христа Спасителя».
— Это шутка такая? Я ее не слышал. Наверное, это у вас на местном уровне было.
На самом деле все, что касается моего творчества, каких-то проектов, я за этим не слежу. Есть люди, которые мониторят, что про них написали. Где их на […] послали. А у меня нет на это времени. У меня позиция такая, что мне лучше не знать как о хорошем, так и о плохом. Чтобы это не оказывало на меня влияния.
Я начинал еще до появления интернета. Раньше я вообще не был публичным человеком. И мне это нравилось. Поэтому мне не нужны комментарии, чтобы кто-то мне говорил, как и что делать. После такого мне сразу хочется сделать так, чтобы не понравиться. Такой я человек. Мне лучше, чтобы я, как в каком-нибудь адронном коллайдере, был нейтрино, на которое ничто не влияет. Его поместили в вакуум, а оно само что-то придумывает.
— Значит, шутки про «Ансамбль Христа Спасителя» гуляют сами по себе? Самая популярная была про приглашение Ансамбля на корпоратив РПЦ.
— Это пошло с начала нулевых, когда началась шумиха и поднялись все фанатики или те, кто косил под фанатиков. Сейчас ведь они все резко куда-то исчезли. Думаю, что сама ситуация в мире и в стране их приземлила. Сначала их спустили с цепи, и они стали думать, что им все можно. А потом им показали, что бизнес и политика — это куда важнее, чем их [мнение]. Дело не в том, что я против веры. Я сам верю в какие-то вещи, и меня ничто другое не касается. Я ничего никому не навязываю. А в тот момент дали команду «фас» всяким дуракам, которые недостаток личной веры компенсировали агрессивностью.
У ряда таких нездоровых людей были интернет-сообщества. Они там объединялись и говорили про нас, что мы сатанисты. Они просто придумывали и раздували… Наверное, оттуда и пошли все эти мемы.
Мне кажется, это было временно. Сейчас народ волнуют другие темы.
— «Ансамбль Христа Спасителя» был ведь как раз про это.
— Да, конечно. Но я вот только сейчас осознаю, что и Леша Закон про это, и «Молот Родины». Все мои проекты изначально были не то что пародия, а доведение до абсурда. Это была абсолютно литературная гиперболизация. И как будто человек на очень большом посту слушает все это и говорит: «[Отлично] Все в жизнь».
Как-то оно так получается. Ведь изначально это все было как шутка: «Что будет, если какие-то придурки сделают вот так». А потом раз-два, и кто-то делает это все в жизнь. Мне это странно. Я думал, это всегда будет для узкого круга.
— Если эту ситуацию спроецировать на православный гоп-стоп-рок, который ты сейчас играешь, то что ожидает страну?
— Сейчас мы можем углубиться в такие вещи… Мы же не про все темы можем говорить. Я просто думаю, что надо что-то написать в песне, чтобы это трансформировалось в жизнь.
Например, вот песня: «Только армия и зона всегда делали мужчин». Это было поймано мною в низовых слоях населения. «Не служил — не мужик, не сидел — не мужик»: культивация такого представления о жизни была именно в низах. Даже среди военных такого не было. А сейчас все перевернулось. Это очень интересно наблюдать и в то же время странно. Потому что это не должно было стать политикой высших сфер.
— Что вообще такое гоп-стоп-рок? Есть какое-то определение?
— В 1998 или в 2000-м я болел, и фоном по телевизору шла передача против шансона. От шансонье приехал только Шуфутинский. Ему тогда пришлось за всех отдуваться. И какой-то мужик ему говорил, что если вы раскручиваете воровскую романтику, то пойте в том числе и об изнасилованных женщинах, обворованных пенсионерах, нищих старушках, обо всей этой грязи. Про это ведь никто не поет. А подростки, не знавшие жизни, ведутся на песни и романтику. Мне это запомнилось, и я подумал: а почему бы не начать петь об этой грязи, которая на самом деле существует. Все это пришло, а потом стало трансформироваться и получаться так, что эти песни — это не стилизация, не стеб, а что-то серьезнее. Песни стали обрастать каким-то серьезным ореолом. Вообще, это я только сейчас себя анализирую. Я вообще стараюсь себя не анализировать. Пускай это делают какие-то специальные люди.
— Пацанская риторика сегодня в тренде. Можно послушать хотя бы Пригожина.
— У меня есть песня, называется «В ЧВК пойти охота».
На самом деле ничего не меняется. Я недавно выпустил альбом «Трибьют сибирскому панку». Там все с 80-х: группа «Коммунизм», Летов, Янка и так далее. Я отобрал какие-то песни, которые мне нравились, и вдруг обнаружил, что ничего не поменялось. Они в 80-е что-то пели, что-то критиковали, но оно и сейчас все то же самое. Все идет какими-то циклами. Меняются только имена, названия, а люди все те же самые, ими так же манипулируют.
— Каково находиться в российском андеграунде в 2023 году?
— А я не знаю. Я создаю свой андеграунд. Я вообще не тусовщик, пиво с кем-то там не пью. Я предпочитаю ни с кем особо не общаться, я все-таки интроверт. Я не могу в целом говорить про андеграунд. А то, что вижу — то, что называет себя андеграундом, — мне не очень нравится. Я от этого отгораживаюсь. Потому что в основном это либо [оборванцы], которые никому не нужны, либо жополизы — а это для меня самая отвратительная черта в человеке.
— Выступая сегодня, ты назвал вторую часть своей программы патриотическими песнями. Очень часто упоминаешь православие и патриотизм. Это некий конформизм?
— Нет. Нужно знать творчество, чтобы понимать эти вещи. Есть очень тонкая грань. Есть понятие «гибридная война». Мы живем в таком же гибридном мире, где гибридная политика, гибридный социум, гибридный андеграунд. Все гибридное. У меня, например, есть настоящие казачьи песни, которые я достал из каких-то архивов. Есть вещи, которые я придумывал в какие-то периоды. Я их пою, потому что они нравятся людям и в них содержится нужный посыл для того, кто его слышит.
Конформизм у меня только в том, что я не лезу куда-то. Но это не конформизм, а мое мнение. Потому что я понимаю, что разыгрывается определенная штука, но я не обязан в ней участвовать.
Это как перед мной расставили шахматы и говорят: «Давай играть». А я не хочу играть в шахматы. Я изначально не вступаю в эту игру. Это совершенно не конформизм.
— А те россияне, которые уехали из страны в 2022 году, — они кто?
— Я думаю, они тоже не захотели играть в шахматы.
— Но ты остался в России и все равно не играешь в эту игру?
— Потому что не уезжать — это намного сложнее. Я вообще экстремал и в жизни ищу острых ощущений. Я чувствую, что, оставаясь в России, я этот экстрим получаю. Но не всем людям это нужно.
