Куклы господина Пэжо. Как бродяги из Петербурга основали главный уличный театр России
— Ваш театр начался после того, как в 1990 году вы заехали в заброшенный дворец в Петергофе? То есть вы, несмотря на полное отсутствие бытовых удобств, превратили пустующие площади в творческие мастерские, в которых еще и жили?
— Да, наш театр начинался с баскерства. Мы выходили на улицы, выставляли шляпу и выступали. Мы действительно жили во дворце, это как раз было время фильма «Брат». Условно, Данила Багров ходил и со всеми разбирался, да и в стране обстановка такая была, а у нас были танцы и благодать.
Мы обитали в очень закрытом парке, и у всех было время для создания каких-то реприз, этюдов. Юность — время поиска, свободы, путешествий. Потихоньку все это выросло в театр. Во дворце мы оборудовали нормальное жилье. В то время, правда, было достаточно голодно, я еще помню карточки, в какой-то момент варили суп из сныти, из крапивы. По-разному было.
— Если говорить о костюмах, можно сказать, что вы же прямо очень стильные ребята.
— Тут дело художника, он у нас очень крутой. Не все театры просто одарены так как мы, у нас и художник, и режиссер. Каждый театр, думаю, должен ставить перед собой те же задачи — находить хорошего художника, режиссера, развиваться. Это важно, мы стараемся планку задавать, потому что мы уже в верхнем пуле театров, среди хедлайнеров. И нам хочется, чтобы те театры, которые идут за нами, видели, что это возможно. Потому что от уличного театра же два шага до народного карнавала, когда просто надел костюм и пошел.
— А как в России дела у уличных театров? Кажется, что их не так много. Хотя интерес, определенно, есть. В парке Маяковского на вашем выступлении был аншлаг.
— Нашему театру 30 лет, 27 из них мы по большей части выступали в Европе, когда ковид наступил — вернулись в Россию. И организовали Всероссийский союз уличных артистов. Все сидели онлайн, людям было одиноко, и мы поняли, что уличные артисты как раз могут играть в это время. У нас родился пандемичный спектакль, мы играли во дворах домов и социальных учреждений. Люди не могли выйти к нам, но могли смотреть через окна. Он так и называется — «Окна». История с локдауном повлияла на уличные театры, за последние три года в России произошел скачок, артисты организовали уже четыре или пять уличных театров.
— Костюмы актеры театра делают себе сами. Это чтобы точнее передавать собственные ощущения?
— С этими костюмами [для постановки Moonsters] очень интересная история вышла. У нас над нашим помещением в квартире умерла бабушка. И ее родственники стали выносить вещи, и я вижу, что они несут на помойку два чемодана. Открыли мы эти чемоданы, а там оказалось кружево, которое она собирала всю свою жизнь. Для современного человека это неактуальный материал, а мы, когда увидели, поняли, что это богатство. И вот оно сейчас живет. И можно сказать, что и человек отчасти продолжает жить в этом спектакле. Тем более что это мистический спектакль про сон, и здесь это уместно.
— А есть у вас драматические какие-то произведения? Может быть, какой-то нерв, который лично вас волнует?
— На улице очень сложно работать с текстом, чтобы публика услышала, нужно кричать. Если в микрофон говорить, то появляется уже что-то неживое и дистанция со зрителем увеличивается. Сам нарратив в нашем театре не важен, важнее то, что потом в человеке остается как послевкусие. Если говорить о сюжетах, то у нас так сложилось, что мы придумываем канву вместе с режиссером из актерских каких-то звучаний, чтобы получился альянс.
И поэтому мы не перекладываем пьесы, а сочиняем истории. Уличный театр должен быть проще и доступнее, сложные истории в коротком формате очень трудно рассказывать. А нам важно работать на широкую аудиторию. Пластика позволяет публике понять спектакль полностью, и еще и додумать, в этом есть открытые смыслы, которые люди читают в зависимости от возраста, от опыта, они считывают какой-то свой контент.
Олег Скотников без костюма
