«Тюремная лирика создала современную российскую эстраду и рэп». Музыковед — о блатном шансоне
Анна Виленская провела в июле в Екатеринбурге две лекции. Одна посвящена тому, как в целом работает музыка, а другая — творчеству группы «Мумий Тролль».
66.RU решил поговорить с Анной о жанре, которого, как правило, все избегают, — о тюремном шансоне. Если у вас сейчас нет времени, чтобы прочитать интервью целиком, мы составили план-пересказ, который поможет вам быстро сориентироваться в тексте. Кроме того, ссылки в этом плане кликабельны, так что вы сразу можете перейти к любой заинтересовавшей части:
- Тюремный шансон помогает изучать русскую самоидентичность через музыку. Конечно, это можно делать и через другие жанры, например через классическую музыку и имперские марши. Но чтобы собрать полную картину, стоит погрузиться в каждый жанр.
- Блатная песня — почти единственный жанр, который развивается фольклорным способом. При этом он оказывает сильное влияние на появляющиеся жанры. В частности, например, вся наша эстрада вышла из тюремного шансона.
- В тюремной лирике смешалось слишком много всего, и поэтому она звучит — с точки зрения романса, например — как полный китч. Но в этом и есть особая прелесть жанра — безвкусица, возведенная в абсолют.
- Сейчас, несмотря на тренд на музыку 90-х, блатная песня не в моде. Ждать какого-то нового витка развития этого жанра не приходится. Но даже если он полностью исчезнет, тюремный шансон обретет новую жизнь — только уже как экспонат в музее музыкальной истории.
Михаил Круг и Александр Северов (Север)
— Люди, сидящие в тюрьмах, составляют большой пласт населения, и с ними происходят какие-то вещи. Сейчас тюремная лирика пустила корни в шансон, а он — во всю эстраду. Получается, вся эстрада всего в двух ступенях от тюремной лирики. Грубо говоря, сначала был Михаил Круг, а потом появился Стас Михайлов.
Тюремная лирика проникает во все новые появляющиеся жанры. Вот поэтому и интересно разбирать ее — это такая корневая история, которая оказывает влияние на все последующее. Иными словами, это новый фольклор.
Русской ментальности вообще характерна фольклорность. Это когда ты поешь уже известную песню, но добавляешь в нее свою полувариацию: можно голос куда-то повести, слово заменить, куплет досочинить. Поэтому фольклор — это совсем иная форма музицирования, нежели классическая музыка, где все зафиксировано. В фольклоре постоянно происходит обновление традиций.
А ХХ век все испортил: он, конечно, привнес новое, но снес все старое. В итоге сейчас есть только две музыкальные сферы, в которых фольклорный способ развития музыки сохранился: детские частушки и тюремная лирика. Во всех остальных способ развития музыки стал европейским — это не плохо, просто так есть.
Это полная безвкусица, полный китч, который в абсолюте становится чем-то прекрасным
— С такого ракурса я могу понять твой интерес. Но с другой стороны — чисто с музыкальной точки зрения — сложно сказать, что в этих песнях темы какие-то любопытные — вроде все об одном и том же: я сижу, лес валю и прочее. Все прямо и понятно, без метафор и глубоких смыслов.
— На мой вкус, здесь все и красиво, и интересно, но это очень субъективно, конечно.
Хотя вот в песне «Гоп-стоп», где много плохих слов и все такое, есть такие строчки:
«Смотри, не обломай перо об это каменное сердце».
Понятно, что перо — это нож. Но вся эта строчка очень красивая, емкая, и не могу сказать, что это не метафора. Это классно и вкусно сказано.
По поводу аккордов я заметила, что ограниченное число простых «блатных» аккордов делается интересным благодаря гулянию по тональности — это явно из цыганской музыки. Я не изучала предметно, но мне так кажется.
И сами аккорды представлены в большом количестве комбинаций. Это музыкальное полотно без большого числа повторов. Возьмите хотя бы типичную «Мурку» — там до какого-то повтора жить и жить.
Еще в музыке есть острота интонаций. В мелодии есть романсовость — это, например, восходящая интонация и обпевание одной ноты. Но в романсе, если ты делаешь такую восходящую интонацию, ты облагораживаешь ее спуском или делаешь обпевание или стоишь на одной ноте, чтобы все было со вкусом.
А тюремная лирика — это концентрат всех интонаций. Это полный китч, полная безвкусица с точки зрения романса. Это как бывают здания перекрасно-золотые. У меня это вызывает некое умиление, потому что когда такое доведено до полного абсолюта, оно становится красиво. Появляется ощущение чистоты жеста.
— Но кажется, что после того, как в 90-е тюремный шансон «вышел» к массовому слушателю, жанр стал более попсовым и простым. У тебя нет такого ощущения?
— Нельзя однозначно сказать. Мне кажется, музыкальный жанр в течение десятилетия суперпластичен и все время колеблется. Только придумали и сразу уводят во что-то суперсложное. Но потом возвращается в простоту.
Опять же на примере рэпа: сначала у нас было что-то вроде «Йоу, я читаю рэп». Потом все дошло до Оксимирона и других исполнителей, которые старались усложнить звучание этого жанра. А сейчас все ушло в минимал — появился мамбл-рэп и Face. И это нормально.
Так происходит со всеми жанрами. Невозможно все время делать что-то сложное, да и нет такого запроса. У людей, наоборот, есть запрос на простоту. Просто сначала композиторам самим интересно в этом вариться, и начинается биение себя в грудь: я сделаю круче, я сделаю художественнее.
Я за простоту обычно. Когда все упрощается, значит, оно пришло к чему-то корневому и перестает быть заумным. Люблю когда просто.
Тюремный шансон не в тренде
— Сейчас часто сравнивают происходящее с 30-ми годами ХХ века из-за того, что, по общим ощущениям, стали относительно много людей отправлять в тюрьмы. Да и кроме того, вся бандитская культура 90-х снова романтизируется и входит в поп-культуру — в тот же «ТикТок». Повлияет ли это на тюремный шансон?
— Сейчас снова модна музыка из 90-х, но не бандитская, а холодная, решительная — в общем, «Перемен требуют наши сердца».
Революционные настроения сильно отличаются от того, что было раньше. Сейчас, мне кажется, нет какого-то всеобщего душевного подъема, но есть запрос на такое холодное монотонное. Даже голос сейчас в тренде низкий, расслабленный — это совсем не про шансон. То, как поют и Скриптонит, и Mujuice, совсем не резонирует с тюремной лирикой.
Поэтому вряд ли сейчас будет какое-то неожиданное развитие тюремной лирики. Но теоретически может появиться что-то совсем новое — какая-то монотонная мантра из разряда «то сплю, то не сплю, встал, походил, прилег».
— Если вдруг тюремный шансон совсем пропадет, будет ли это глобальной потерей для всей русской культуры?
— Нет, не будет. Он сразу станет историей, и появятся музыковеды, которые будут его изучать и бережно «положат в музей». Есть же некое высвобождение смертью, поэтому если автора полезут изучать после его смерти, он сразу становится хорошим. Пока ты не умер, ты не полная картина.
И вот пока тюремный шансон не умер, все будут на него плеваться. Но как только его перестанут везде петь и слушать, он сразу станет культурным явлением. И все люто расслабятся по поводу всего — в частности, по поводу мата. Сейчас мат считается большой этической проблемой, потому что как будто из-за этого и книгу не напишешь, потому что народ не готов. Но, возможно, нам самим нужно переоценить мат — есть он, и что в этом такого? Но это уже к лингвистам.
