Олег Нестеров, «Мегаполис»: «Когда я прозрачен, моя свобода безгранична»

«Самая утонченная, изобретательная и эстетская группа русского инди-рока» во главе с Олегом Нестеровым почти за четыре десятилетия выпустила дюжину полноформатных альбомов. В 2025 году «настоящий московский ансамбль» представил пластинку «С прочностью нитки» — неожиданно светлую и мажорную, — за которую получил премию «Сноба» «Сделано в России — 2025» в категории «Музыка».

«Мегаполис» приезжает с концертом в Ельцин Центр. Выступление пройдет в рамках программы «Август 91-го. 35 лет спустя», которая начнется 18 августа с выставки, посвященной «35-летию победы защитников демократии над путчистами». Тогда Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) попытался развернуть политический курс страны вспять и вернуть Советскому Союзу прежние черты — без перестройки, демократизации и СНГ. Поэтому разговор с Олегом Нестеровым мы начали с его воспоминаний о том, как это выглядело, звучало и ощущалось в моменте.

— «Мегаполис» вы собрали в 1987 году — почти одновременно с концом советской эпохи. Каким вы застали август 91-го? Где были в те три дня и что помните физически — не как исторический факт, а как ощущение?

— Физически я помню гул на шоссе Энтузиастов, где проходили танки или какие-то тяжелые машины. Я их не видел, но этот гул помню абсолютно четко. Помню, как мы собрались с музыкантами на нашей репетиционной базе в районе метро «Киевская». Это было ощущение тотального краха: у нас только-только все стало образовываться, появились какие-то перспективы — просто быть музыкантами, издаваться, записывать альбомы, играть концерты. И тут снова пахнуло тем, от чего мы еле-еле ушли. Ведь еще недавно программа должна была очень жестко литоваться, мы могли выступать буквально в пределах Садового кольца — по разрешению и нигде больше. Никаких шансов профессионально выйти на сцену у нас тогда не было. Мы собрались и переживали это. А еще я очень четко помню уже 21 августа: Красная площадь, молодые люди на роликах катаются с большими триколорами. Это было очень полетно. Вот навскидку то, что я помню.

— 35 лет спустя — что из тогдашних надежд сбылось, а что оказалось «неснятым фильмом»?

— Самое главное: все эти 35 лет мы могли высказываться, делать проекты, делать музыку, выпускать альбомы. Если угодно, звучит банально — мы могли впускать свет. А то, что не сбылось… Тогда в голове строилась картина абсолютно идеального мира. Но мир никогда не бывает идеальным, и общество никогда не бывает идеальным, и государственное устройство — тоже. Вот это как раз не сбылось. Да и не могло бы сбыться — никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах.

— В своих работах — «Из жизни планет», «Небесный Стокгольм» — вы постоянно возвращаетесь к оттепели, к моменту, когда воздух был полон свободы, которая не состоялась. Почему вас тянет к этим точкам надежды и что вы в них ищете сегодня?

— Прежде всего, это пора моего счастливого детства: молодые родители, дом, полный любви. Родителей я потерял довольно рано, поэтому это всегда отсылка к тому моему состоянию. И оно проецируется: все мои ощущения тех лет очень живые — начиная от того, в какой оттенок зеленого были выкрашены грузовые машины, и заканчивая какими-то звуковыми аллюзиями, тем, как звучали шестидесятые. Конечно, фильмы, которых я до конца не понимал, но помню. И, конечно же, музыка. Для меня начало шестидесятых — это абсолютнейшая битломания: с The Beatles я познакомился через бутлеги их гамбургских концертов, а уже потом пошли альбомы. И все это благодаря моему старшему брату. Когда он женился и стал жить отдельно, магнитофон забрал с собой, бутлеги исчезли — зато остались грампластинки. А что тогда было в Советском Союзе на грампластинках, сам понимаешь. Вот с этим я и остался.

В какой-то момент это очень мощно отыгралось в сердце — когда я набрел на великое и страшное кладбище неосуществленных кинозамыслов, на оттепельное кино, где лучшие не сняли своих лучших фильмов. И, сам того не желая, я не мог не озвучить этот феномен, не сделать ему музыкальное посвящение. Так началось «Из жизни планет» — многие до сих пор считают это нашим лучшим проявлением. Одноименный спектакль живет до сих пор, мы его играем, и это всегда аншлаги. Есть и интернет-портал, по которому студенты ВГИКа изучают оттепельное кино.

А с другой стороны, это начало моей исследовательской работы, которая переросла в проект «Три степени свободы. Музыка > кино > СССР», посвященный феномену советской киномузыки, — она ведь тоже напрямую связана с оттепелью. Помимо изучения самого феномена — а он в том, что нигде композиторы высшей академической лиги в кино не работали, а у нас работали, чаще всего по причинам невеселым, — это еще и большой кейс на тему того, как в условиях цензурных ограничений, запретов на профессию большие художники умели переплавлять несвободу в большую свободу и воплощать свои замыслы, каждый по-своему.

— Есть ли для вас прямая линия между оттепелью, августом 91-го и нынешним временем — или это разные истории?

— Я не вижу здесь никакой параллели, это совершенно разные истории. У каждого времени свои задачи, свои надежды, свои боли, свои тревоги. Мое сегодня и август 91-го никак не связаны.

— Вы как-то говорили мне, что главное при создании музыки — большая идея, а сам процесс делится на три этапа: подготовка, где нужна железная воля; творчество, где не надо ничего понимать, ничего ждать и ни от кого не зависеть; и завершение, когда ты ловишь живое. Эта схема с тех пор изменилась? И на каком этапе вы сейчас?

— Уточню: это три этапа творческого процесса. Первый — нужно создать условия: понять, с кем, на какие деньги, где. Здесь действительно нужна железная воля. Второй — сам творческий акт. Он может длиться час или сорок минут, это не быстро: ты включаешься в небесную розетку благодаря созданным условиям. У тебя есть где это делать, с кем и для чего. И здесь на 99,9% — только вдохновение: не понимать, что происходит, ничего не ждать и ни от кого не зависеть. Третий — критическая оценка того, что ты впустил. Иногда это битый файл, иногда какая-то симуляция. А то, что действительно живое, что правда, часто требует, чтобы его очистили от шелухи или хотя бы определили точки входа и выхода — где это началось и где закончилось.

А где я сейчас… Я делаю сразу несколько проектов — в голове и в сердце. Это заход на новую музыку — скорее первая фаза. Это подготовка к написанию текста моего третьего романа — тоже первая фаза. И это продолжение «Трех степеней свободы»: сейчас идет работа над четвертым томом, посвященным Вайнбергу. Первым был Шнитке, вторым — Каравайчук, третьим — Кнайфель. Так что все это, по сути, тоже первая часть. А самое интересное ждет меня впереди.

— Еще одна ваша фраза, которую я записал: внутренний стаканчик надо опустошить, прежде чем наполнять его божественным нектаром. Как вы сами его опустошаете и какие для этого есть техники?

— Это мысль, которую я подглядел у писателя Александра Гениса. Он говорил что-то о том, что сознание человека — как стаканчик, который все время полон делами и мыслями, а если нет дел и мыслей — то делишками и мыслишками. И чтобы впустить небесное, божественный замысел, включиться в небесную розетку и пропустить через себя музыку или текст, этот стаканчик нужно опустошить. Чтобы первые же капли божественного нектара, попавшие тебе в сознание, не растворились во всей этой мути.

Технология опустошения давно изучена. Самый безотказный вариант — оторваться от знакомого фона, который тебя окружает. Поехать туда, где тебя нет, где нет твоих дел, повседневных забот, где нет твоего теплого дома, полного любви, — где у всего этого нет шансов стать темой, чтобы ты мог эту тему впустить. Отрезать себя на входе от всего, что окружает в повседневности, от всей информации — и в этом вакууме стать прозрачным. В разное время это были разные локации. Но важно, чтобы это было тихое, уединенное место и чтобы вокруг, желательно, говорили на непонятном тебе языке — тогда с информационной точки зрения ты абсолютно чист.

— Следующий вопрос тесно связан с этим — про путешествия. Я слежу за вами и вижу вас то в Непале, то в Тибете: вы человек дороги. Что дает вам путешествие, чего не дает студия? Это тот самый способ опустошить стаканчик — или, наоборот, наполнить?

— Опустошить. Путешествие для меня — как хороший концерт, но не когда я на сцене, а когда я в зрительном зале: это когда ты все понимаешь про себя. Где ты, в какой точке, что тебе необходимо, от чего стоит отказаться. Любое путешествие — это когда ты продолжаешь собирать свой собственный культурно-исторический, географический пазл. Ты собираешь какие-то артефакты, везешь их с собой и пытаешься внедрить в свою жизнь. И это всегда встреча с людьми. Но самое важное: в любом хорошем путешествии ты очень много понимаешь про себя самого. Поэтому путешествий в моей жизни хватает.

— Вы говорили, что песни приходят, а не пишутся. Как вы отличаете песню, которая пришла, от той, что придумана «из головы»? Приведите пример с нового альбома.

— Значительное большинство наших песен просто пришли. Как правило, они приходят из коллективного бессознательного, в потоке: мы садимся в кружок и играем без всякой цели, и в какой-то момент открывается портал — мы впускаем музыку, и часто она приходит вместе с текстами. Какая-то часть из этого имеет ценность и становится музыкой, которую мы издаем. Что касается последнего альбома, «С прочностью нитки», — все наши песни и композиции пришли именно так.

Но бывает и по-другому — это редкие исключения. Например, на альбоме «Супертанго» их было ровно половина: половина песен написана на стихи. Я брал тексты моего друга, поэта Александра Бараша, и они становились песнями — это «Одиночка», «Мария Египетская», «Тихий гимн». Или, например, «Рождественский романс»: великий текст Бродского примагнитил музыку — текст зазвучал и стал песней. А сама «Супертанго» пришла через небесную розетку: сначала это был двадцатиминутный приход с зачатками текста, потом все сложилось в ту форму, которая есть, — срезалось, переигралось, и уже на основе каких-то фраз и непроговоренных смыслов мы с Александром Барашом сделали текст.

— Вы называли музыканта антенной, проводником. Что делать, когда сигнал не ловится, и как вы живете в такие периоды тишины?

— Чтобы ловилось, нужно идти ловить. Если рыбак не ходит к морю и не закидывает невод или удочку — рыбу он никогда не поймает. Поэтому прежде всего — организация, то, о чем мы говорили: создать условия, прийти к реке и закинуть невод. Евгений Дога однажды, отвечая на мой глупый вопрос, как он пишет музыку, сказал: «Олег, я каждый день кладу пальцы на клавиши, и иногда они мне что-то играют». Прекрасная фраза. Так что прежде всего нам следует организовывать себя, чтобы становиться прозрачными и впускать музыку, стихи — да вообще любые идеи, которые становятся открытиями и меняют мир к лучшему.

— Что для вас сегодня свобода — не как лозунг августа 1991-го, а как ежедневная практика художника?

— Моя свобода в том, что я могу вычленить из божественного хаоса, которым является наш мир, то, чему я способен придать физическую форму. Ведь нечто проистекает через тебя в виде идеи, в виде каких-то вибраций, которые внутри играют как музыка. Я музыкант, и моя свобода в том, что я накладываю свою магическую решетку на этот божественный хаос — и впускаю то, что мне дано впустить.

Опять же, речь о прозрачности. Александр Аронович Кнайфель, герой третьего тома моего проекта, в нашей последней беседе, незадолго до его ухода, сказал: мы не белые, мы — прозрачные, как снежинки. Нам важно просто быть прозрачными, чтобы впускать этот божественный свет. Нет речи о том, что мы сами что-то создаем, что мы «белые и пушистые», — только прозрачность определяет, насколько точным будет то, что ты впускаешь: музыку, текст, теорему, идею. Художник — это человек любой профессии, который творчески решает поставленную перед ним задачу. И вот когда я прозрачен, моя свобода безгранична. Но чтобы быть прозрачным, я должен очень хорошо себя организовывать — в повседневности это требует усилий, иногда больше, иногда меньше.

— Если бы сегодняшний вы могли сказать одну фразу себе из августа 1991-го — какой бы она была?

— Идти вперед и не останавливаться. Чем я, собственно, все это время и занимаюсь.

— Новый альбом вы описываете как историю про свет и надежду, про хрупкость и антихрупкость, как магический реализм. Что для вас антихрупкость и что — магический реализм?

— Антихрупкость — термин Нассима Талеба из его одноименной книги. Если серьезные испытания нас разрушают — это одно. А если не разрушают, а делают сильнее — это и есть антихрупкость: каждое новое серьезное испытание взращивает ее в нас. Что касается магического реализма… Для многих то, что есть в наших текстах и в музыке, может показаться какой-то магией, далекой от реальности. Но на самом деле все, что составляет основу моего мировоззрения, все, что окружает меня каждый день, этот фильтр — для меня самый что ни на есть реализм. Я так живу и впредь собираюсь так жить. А для кого-то это магический реализм — ну что ж, пусть будет так.

— На концерте в Ельцин Центре вы сыграете программу «С прочностью нитки»?

— Нет, такого запроса не было — хотя что-то оттуда мы, конечно, сыграем. В Ельцин Центре я буду играть все, что пришло за эти 35 лет. И сделаю акцент на том, с чего все началось именно тогда — в августе 91-го.

— И последнее — про Екатеринбург. Что для вас значит этот концерт? Есть ли разница, где звучать?

— Екатеринбург для меня — желанный город из-за той энергии, которой он обладает. У меня очень много друзей из Екатеринбурга, и, когда я вижу незнакомого человека из этого города, я почти всегда угадываю, что он отсюда. Правда, нашими взаимоотношениями — я имею в виду концерты — мне похвастаться нечем: за эти 35 лет у нас было всего два выступления, и одно из них — как раз в Ельцин Центре, тоже на открытой площадке. Так что Екатеринбург для меня притягателен — по причине, которую я, кажется, уже объяснил.