В России есть проект «Смертельно важно», который помогает людям, столкнувшимся с трагедией, справиться с ней и научиться жить по-новому. Там волонтеры оказывают бесплатную эмоциональную и практическую поддержку. Например, проводят ритуалы, с помощью которых получается быстрее отпустить ушедшего человека. Проект создан для тех, кто не может позволить себе платные услуги психолога. А еще для безработных, пенсионеров, родителей-одиночек, подростков, потерявших родителей, людей с инвалидностью, беженцев и тех, кто подвергается дискриминации и преследованиям.
Там работают волонтеры, которые прошли обучение на доулу смерти. Они сопровождают человека в процессе горевания, помогают с организацией похорон, а еще «провожают» умирающих.
Любовь Агалакова из Екатеринбурга стала доулой смерти после личной истории: гибели мужа ее сестры. «Сестра тогда получала поддержку в виде стандартных фраз: «держись ради детей», «все будет хорошо», «тебе нужно найти мужчину». Меня это сильно задело, хоть муж сестры — не самый близкий мне человек, скорее приятель», — объяснила она.
В разговоре с 66.RU Любовь рассказывает, зачем она стала волонтером, чем доулы отличаются от психологов, и как помочь человеку, пережившему утрату, справиться с горем.
| |
|---|
— Почему вы подключились к проекту?
— В 2022 году, думаю, понятно почему, появилось много уязвимых людей: особенно вдов и потерявших детей матерей солдат. Для меня это не просто помощь. Во-первых, это мой личный вклад в снижение последствий военных действий. Во-вторых, это поддержка тех, кто не может позволить себе платную психологическую помощь. Поэтому я здесь.
— Сколько волонтеров в проекте?
— Нас в Екатеринбурге двое. А так у нас работа строится онлайн — нас очень много и по России, и из других стран. Вся координация происходит онлайн, у нас есть закрытый чат для волонтеров в мессенджере.
— А что это за люди? Откуда и зачем они приходят в волонтеры?
— Это, как правило, выпускники профильных курсов, например, курса «Доула смерти» в Death Foundation. Некоторые учились в организации INELDA. Стать волонтером может любой сертифицированный специалист.
Если говорить о мотивации, у всех там большое сердце, все хотят помогать. Но у каждой доулы есть личная история потери. Именно она становится катализатором: человек прошел через горе и теперь хочет помогать другим. Моя личная цель — снизить последствия военных действий и поддержать людей в проживании утраты. Но за других волонтеров я не могу судить, у каждого своя история.
— А вам это зачем?
— Меня, наверное, так воспитали. Мама у меня из большой семьи и всегда обо всех заботилась. Хоть иногда это было в ущерб себе. И для меня помощь другим была на виду. Ну и желание снизить уровень агрессии в мире из-за военных действий, когда там гибнут люди — чьи-то дети, братья, мужья. У меня нет возможности повлиять или исправить ситуацию, но и делать вид, что ничего не происходит тоже не могу. Зато могу поговорить с человеком, который проходит через горе, и помочь ему.
— Как люди, переживающие горе, встречают волонтеров проекта?
— Все начинается с заявки на сайте. Человек описывает свою ситуацию, и заявка попадает в общую систему. Я вижу ее в закрытом чате волонтеров и откликаюсь, но не факт, что она достанется именно мне — у нас есть своя система распределения. Если заявка приходит ко мне, я вижу контакты и пишу человеку в мессенджерах. Представляюсь и предлагаю выбрать удобное время для сессии. Ни разу не было, чтобы мне ответили, что помощь уже неактуальна. Обычно люди пишут: «Здравствуйте, очень приятно, давайте на такое-то время». Связываемся мы, как правило, в течение суток.
— Волонтеров достаточно? Они успевают ко всем, кому нужны?
— У нас конкуренция. Прям конкуренция. Волонтеров хватает, а вот обращений не так много.
— Почему так?
— Проблема скорее в том, что люди стесняются обращаться. Я несколько раз сталкивалась с фразой: «Я очень стесняюсь, что займу чужое время». Многие боятся, что отнимут ресурс у тех, кому помощь нужнее. Поэтому заявок не так много, как могло бы быть. Хорошо ли это? С одной стороны, меньше горя, но с другой — мне сложно оценить это.
| |
|---|
— Волонтеры, работающие со смертью, вероятно, сильно устают. Они часто меняются? Одни выгорают и уходят, а им на смену приходят другие?
— Большой текучки я не замечала. Мы периодически видим статистику: «присоединились пять новых волонтеров, одна доула взяла паузу». Ряды чаще пополняются.
А вот с выгоранием… Я лично не видела и не слышала от коллег примеров, чтобы кто-то сказал: «Все, я не могу, я выгорела, ухожу насовсем». Возможно, такое и бывает, но я не сталкивалась.
— Люди, переживающие утрату — тяжелые собеседники. Смерть — это больно. Почему вы решили работать именно с ней?
— Для меня смерть — не зло, а свершившийся факт, конкретный момент, который делит жизнь на до и после. Конечно, это непросто. Но это случится с каждым из нас. И моя работа заключается в том, чтобы объяснить, как существовать в новой реальности, и показать — после трагедии можно жить. Доулы работают не со смертью, а с жизнью, которая идет после нее. Я не считаю свою профессию мрачной.
Я не только доула, но и волонтер в детском хосписе, и там столько жизни, сколько я не вижу в обычных больницах. Тяжелая ситуация заставляет человека впитывать жизнь ярче.
— С какими запросами к вам приходят?
— С разными. Чаще всего суицид, пропавшие без вести солдаты, потери домашних животных. Но из последних ситуаций меня особенно сильно впечатлила история про любовь. Мужчина переживал смерть любимой женщины, которая не была женой. Он находился в процессе развода, а его возлюбленная умерла — они не успели рассказать миру о своих отношениях. Клиент долго не мог перенести это — постоянно винил себя в случившемся, тяжело горевал. Нам потребовалось много времени, чтобы немного отпустить это. Сейчас у него, если можно так выразиться, все хорошо. Раскрывает свою жизнь по-другому, учится жить без любимой, но помнит про нее.
— Почему люди приходят к вам, а не делятся горем с друзьями или родственниками?
— Проблема в том, что близкие часто пытаются «исправить» ситуацию. Если подруга жалуется на одиночество, ей советуют сходить в бар или клуб. Горюющему человеку не нужны советы. Ему нужно, чтобы его просто выслушали, дали выговориться, разделили с ним боль и грусть и не говорили «не плачь».
К психологам идут не все — на постсоветском пространстве до сих пор есть предубеждение против всего, что начинается с «пси». Люди боятся, что о них «сообщат куда надо». У меня был клиент, который пришел с вопросом «а вы точно не сообщите в диспансер?». Ну, вот вызывает у некоторых это ступор и желание закрыться.
К нам приходят те, кто хочет заботиться о душевном, а не только о психологическом состоянии. Часто это люди, которые горюют по «непризнанным» потерям. В семье такое горе не поймут. А доулы — выслушают и не будут осуждать.
— То есть?
— Например, по домашним животным или по известным личностям. Ко мне приходили люди, которые горевали по котам и собакам. И в разговоре они сами себя осуждали: «У меня когда бабушка умерла, я так не убивалась. Ну, вот как об этом можно говорить с семьей? Как я такое маме расскажу?». Они идут к доулам, потому что мы не осуждаем — мы понимаем, что горе может быть абсолютно любым, и триггером к такому горевательному процессу может стать вообще что угодно.
У нас люди не привыкли делиться эмоциями и заботиться о своем душевном состоянии. Для них это как-то неправильно, что ли. Я буду рада и счастлива, если ко мне придет какой-нибудь суровый сибирский лесоруб и будет говорить о своей душе. Но у нас все-таки очень сложно продираться через какие-то ярлыки, осуждение и мифы о том, что доулы присасываются к горюющим, что мы обязательно думаем только о меркантильном.
Но на самом деле это не так. У нас есть именно стремление помочь человеку пройти через горе так, как ему будет комфортно. У нас даже девиз такой: «Когда человеческое во мне встречается с человеческим в тебе».
— Бывает так, что человеку не подходит конкретный волонтер? Что с этим делают?
— Да, такое возможно, хотя я сама с этим не сталкивалась. Отказаться от сессии может и клиент, и волонтер. Обычно это проговаривается словами: «Я чувствую напряжение между нами». Если контакт не сложился, доула может передать заявку обратно, и клиенту быстро подберут другого специалиста.
Ситуация, когда доула не подходит клиенту, абсолютно нормальная. Но я не слышала о каких-то конфликтах, усугубивших состояние горюющего, от наших волонтеров.
— Чем вы отличаетесь от психологов?
— Доулы не лечат. Мы не даем упражнений, не ставим диагнозов и не опираемся на научные школы. Мы просто разговариваем по-человечески.
Нас интересует не «почему ты так сделал», а «каким был твой близкий?», «как вы познакомились?». Когда человек рассказывает об ушедшем, он переживает минуты счастья. Мы можем промолчать всю сессию, и этого бывает достаточно. Мы просто «контейнерируем» эмоции — собираем их и даем им место, не пытаясь исправить.
| |
|---|
— К вам приходят пожилые люди, которые знают, что скоро умрут. Их уход не воспринимается как личная потеря?
— Действительно приходят. И не только пожилые — в паллиативе много людей разного возраста. Доулы проходят специальную подготовку для работы с умирающими. Мы объясняем, как проходит процесс умирания, что чувствует человек, не заставляем есть, помогаем обустроить пространство под желания — например, ставим фонтанчики в комнате, если человек хочет умирать под шум воды.
Эмоциональная связь возникает — это нормально. Доула может прийти на похороны, чтобы поставить точку в сложившихся отношениях. Мы можем помочь собрать близких, записать рецепты уходящего человека, если он, например, любил готовить, создать «проекты памяти», чтобы наследие осталось с родными.
— Что вы делаете, чтобы не сойти с ума и не зачерстветь?
— Во-первых, есть важное правило: нельзя работать, если ты сам не в ресурсе. Во-вторых, я, например, не ставлю больше двух сессий в день. Если случай острый, тяжелый, сессия может быть единственной за день.
После такого я восстанавливаюсь: в моем случае это побыть наедине с собой, погулять, оставив телефон дома, обдумать ситуацию. Важно отслеживать свое состояние: если меня что-то сильно зацепило, я беру паузу после сессии.
— Может ли быть такое, что после сессии обратившемуся стало хуже?
— Доула должна это отслеживать во время разговора. И она должна заботиться о безопасности клиента. Мы действительно не знаем, как разговор повлияет на человека с психологической точки зрения. Но поведение и реакции человека отследить и заметить можно и нужно.
— А кто контролирует это?
— Во-первых, после каждой сессии мы отправляем ссылку на обратную связь, и те, кто оставляет отзывы, пишут почти всегда положительное. Отрицательных я не видела. Во-вторых, мы регулярно проходим интервью с супервизором — опытной доулой. Разбираем свои кейсы, получаем рекомендации. В-третьих, у нас есть профессиональный этический кодекс, который мы обязаны соблюдать.
— Было в вашей практики такое, что состояние горюющего ухудшилось?
— Я с таким не сталкивалась, не слышала, поэтому не могу подтвердить или опровергнуть. Но если мы видим, что ситуация сложная, тяжелая и человеку нужна помощь других специалистов, то мы рекомендуем обратиться именно к ним.
В моей практике был случай, когда я клиентке рекомендовала дойти до психиатра, потому что у нее было сильное посттравматическое расстройство. И я здесь понимала, что не справлюсь. Нужно было стабилизировать человека и только потом уже направить его силы на проживание и горевание. И я точно знаю, что она сейчас проходит лечение, но до меня пока не добралась.
| |
|---|
— Если у моего близкого случилось горе, как я могу ему помочь?
— Лучшее, что можно сделать — просто быть рядом. Не пытайтесь исправить ситуацию, не давайте советов и не говорите шаблонных фраз вроде «все пройдет», «не горюй» или «это всего лишь кошка». Такие слова обесценивают чувства человека. Можно помочь бытовыми вещами: заказать еду, помыть полы, посидеть с детьми. Если вы далеко — позвоните, спросите «как ты?», закажите доставку, отправьте цветы, если это уместно.
Главное — не бояться слез. Если человек плачет в трубку, не говорите «не плачь». Скажите: «Я с тобой, я рядом». Если не готовы к буре эмоций — лучше написать: «Я здесь, если захочешь поговорить». Выслушать — это уже много.
Если вы хотите поддержать того, кто столкнулся с катастрофой — например, смертью близкого, — лучшее, что можно сделать, это просто быть рядом.
— А что говорить?
— Спросить: «Что я могу для тебя сделать?». И будьте готовы к тому, что в ответ вы можете услышать «ничего». Или человек начнет плакать еще сильнее — потому что ваше человеческое участие станет спусковым крючком для эмоций, которые он сдерживал.
Самая ценная помощь часто бытового характера. Предложите конкретные вещи: заказать еду, помыть полы, посидеть с детьми, забрать вещи из стирки. Дайте человеку возможность просто быть в своем состоянии, не требуя от него бодрости и «собранности». Вы можете просто помолчать рядом или сказать: «Я понимаю, что тебе очень больно и трудно. Если захочешь поговорить — я рядом и готов слушать». Этого уже много.
— Это работает?
— Когда умер муж моей сестры, мы в нашей семье делали именно так: я взяла на себя заботу о детях и бытовые дела. Мы почти не говорили о случившемся и не пытались ее «починить». Спустя годы, обсуждая этот период, она сказала: «Это именно то, что мне было нужно. Я тогда не могла словами объяснить, какой поддержки хочу, но ты сделала все правильно».
— Если я не хочу ни с кем говорить и видеться, могу ли я справиться сама?
— Это сложно, но возможно. Нужно разделить себя на «того, кто заботится» и «того, кто горюет». Важно соблюдать базу: еда, вода, сон. Даже если нет аппетита, доступ к нормальной еде — не фастфуд — должен быть.
Слушайте себя: если хочется спать — спите. Если хочется накрасить губы красной помадой — красьте. Это и есть адаптация. Не требуйте от себя мгновенного результата — его точно не будет. Горе — это долгий процесс.