[Неизвестные будни войны.] Великая Отечественная — в честных рассказах ветеранов
В преддверии 71-летия Победы Портал 66.ru собрал истории екатеринбургских ветеранов из документального проекта «Живые легенды» о том, как они прожили период с 1941 по 1945 годы. Без героического пафоса, преувеличений и порванных тельняшек. Просто — подлинные истории тех, кто прошел Великую Отечественную войну.
Николай Михайлович: «После артобстрела нас живых осталось только трое. Двое раненных и я, контуженный»
Герой Советского Союза Николай Михайлович Григорьев служил разведчиком. В сентябре 1944 года он форсировал реку Нарев — последний водный рубеж перед Кенигсбергом. Двое суток враг пытался вернуть потерянные позиции, а противостоять немцам пришлось всего пятнадцати советским бойцам.
«Немецкое командование быстро поняло, что нас немного. Ну и приказало нас во что бы то ни стало уничтожить. А нас 15 человек всего. На небольшом участке — 200 на 300 метров примерно. Всю ночь нас атаковали, но ничего у них не вышло. Когда утро наступило, немцы решили по нам артиллерией ударить. Так, чтобы только земля черная на этом месте осталась.
После этого артобстрела нас живых осталось только трое. Двое раненных и я, контуженный. И немецкая пехота опять идет в атаку. А нам рубеж сдавать нельзя. Другое место для форсирования реки искать — это значит новые жертвы. Да и куда нам уходить — за нами река, а раненым особо не поплавать. Ну и дрались. Ни о чем особо не думали — лишь бы выстоять. Как-то удержались. А тут и наши подошли».
Андрей Петрович: «Трассирующие пули летали прямо около ушей. Я решил, что мне уже не доползти»
Андрей Петрович Адаховский попал на войну в 1941 году, когда ему было 19 лет. Через два года, будучи командиром стрелковой роты, он получил тяжелое ранение во время контратаки и чуть не погиб на поле боя.
«Я со своей ротой выбрал опасное направление. Мне удалось подбить семь танков. Командира стрелковой роты убили, и я стал командовать обеими ротами. Я увидел, что другие замешкались готовить ленты для пулеметов. И мне в крестцово-позвоночное сочленение попала разрывная пуля и разворотила тазовую кость. Я упал в шоке и остался на поле один. Перед этим я захватил с собой ящик гранат. Когда я вышел из шока, то почувствовал, что правая нога хотя бы как-то двигается, а левая совсем нет. Я решил, что ее оторвало. Посмотрел, но она была на месте.
Уже была слышна немецкая речь. Я лежа выбросил туда ящик гранат, одну оставил для себя. Когда смог подняться при помощи карабина, направился к своим. Было еще темно. Я прошел метров 20–30. Немцы были рядом, на расстоянии 40 метров. Они пытались взять меня в плен, но я бросил в них последнюю гранату. Трассирующие пули летали прямо около ушей. Я решил, что мне уже не доползти, до своей линии мне оставалось еще метров 200».
Тамара Гавриловна: «Небо светилось над Берлином. Самым страшным были бомбежки»
Когда началась война, Тамаре Гавриловне Коршуновой было 25 лет. Она была военной медсестрой, дошла до Рейхстага и получила медаль «За взятие Берлина».
«Очень вдохновляло всех нас то, что мы все время ближе и ближе подходили к Берлину, а значит, скоро кончится война. Иногда только прибудем на место, только развернем госпиталь, как уже звучит команда: «Подъем, вперед!» — и опять вперед и вперед. Госпиталь был корпусной, и мы прямо за 79-м корпусом двигались вперед. До Германии мы очень быстро передвигались за войсками. Войска быстро до Берлина шли. Когда подходили к Берлину, уже было понятно, что победа.
Брали Берлин, «брали» — это слово необъяснимое. Это объяснить невозможно, это страшно, сколько людей там погибло. Когда военачальники увидели, сколько людей погибло, вот тогда подумали: зачем же так торопились? Можно было постепенно брать, а брали рывком. И погибло очень много людей. Небо светилось над Берлином. Самым страшным, конечно, были бомбежки».
Жорж Владимирович «Какой-то террорист-одиночка обстрелял машину, выезжающую из Спасских ворот. Он думал, что по Сталину стрелял, а оказалось, по Микояну»
Жорж Владимирович Токарев служил в Кремлевском полку. За годы войны Кремль стал ему родным домом, он нес службу по его охране и обороне, помогал маскировать его под городскую застройку и присутствовал при покушении на Анастаса Микояна.
«Авианалеты на Москву и Кремль продолжались до марта 1942 года. За 141 налет было сброшено 1610 фугасных бомб, на территорию Кремля — более 1000 зажигательных и 15 фугасных, из которых 14 взорвалось. Было значительно разрушено здание Арсенала, погибло множество людей и было уничтожено множество боевой техники.
Помню, 6 ноября 1942 года мы собирались с курсантами на концерт в клуб, я стоял у окна на Спасскую башню и вдруг услышал орудийные выстрелы и сильный хлопок. Вскоре мы узнали, что каким-то террористом-одиночкой при выезде из Спасских ворот, с лобного места была обстреляна машина А.И. Микояна. Степин и Вагин огнем из личного орудия блокировали террориста, а Цыба метко бросил гранату и ранил его. Задержали, передали в соответствующие органы и, по-моему, его только через десять лет судили. Первая версия была: думал, что выезжает Сталин, он думал, что по Сталину стрелял, а оказалось, что по Микояну. После этого служба по охране Кремля была усилена, вдоль Москвы-реки, Александровского сада и т.д.»
Владимир Васильевич: «Из болот пили и люди, и кони, колодцев не было. Пили воду, в которой лежали трупы людей и лошадей»
Владимир Васильевич Ашуев ушел на войну в 17 лет. Он попал на Сталинградский фронт и испытал на себе все ужасы войны: голод, отсутствие воды, жизнь в землянках и окопах и, конечно, смерть товарищей.
«Воды в Сталинграде тогда не было. Из болот пили и люди, и кони, колодцев не было. Пили воду, в которой лежали трупы людей и лошадей. Такую воду пили. Я себе желудок испортил. Но я еще по совету санинструктора пил через марлю, а парни многие пили так сразу, ну и болели. Сталин же таких больных приказывал расстреливать, считал, что они специально, чтобы не идти в бой. Расстреливали своих.
Самое страшное было, когда Дон переплывали в шинели. Немцы прижали нас, деваться было некуда. А Дон — быстрая река, оттащило нас на километр. Я вылез из воды, все течет с меня, а холодно, осень. Пришлось на себе все сушить, а потом снова в бой идти».
Николай Антонович: «Война есть война. Люди погибали, кровь проливалась. Мы все время в землянках прожили да в окопах»
Николай Антонович Битюцкий — радист. Он прошел всю войну, служил на Востоке. На фронт Николай Антонович ушел добровольцем в 17 лет, для этого ему пришлось приписать себе лишний год жизни.
«Первого дня я даже не помню. Война же все время идет. Я помню только желание, которое горело в нас. Мы хотели на фронт попасть скорее, понимаете? И когда мы прибыли на Северо-Западный фронт, на станцию к нам приехали офицеры-покупатели со всех частей. Нас, радистов, брать. Было четыре армии, я попал в 52-й полк. Нас разделили по группам, примерно по 15–20 человек радистов. И так мы шли, наша группа была самая последняя. Мы по лесу пешком шли, по проселочной дороге. И в этом лесу нам начали попадаться трупы, не наши, немецкие…
Война есть война. Люди погибали, кровь проливалась. Мы все время в землянках прожили да в окопах. Были печурки, нары. Четыре года в земле прожили. Война вспоминается. Бывает, думаю, думаю другой раз и всегда вспоминаю, как на фронт попал, как там был, с кем встречался, как людей терял своих».
Раиса Михайловна «Нас все время бомбили, обстреливали, и я все время оказывала помощь людям»
Для Раисы Михайловны Птухиной война началась 27 июня 1941 года. Она окончила медицинский техникум, так что ее вызвали в военкомат уже через пять дней после начала Великой Отечественной. Сначала ее определили в Пехотный полк на Луначарского, потом во Втузгородок, затем и Пермскую область, а уже потом Раиса Михайловна попала в Сталинград.
«Я всегда только медиком работала. Мы были во фронтовой части и на Севере стояли. А потом настоящая фронтовая жизнь у меня началась в Сталинграде. Там, конечно, был ад! Сейчас даже вспоминать не хочется. Когда я думаю об этом, я нервничаю всегда. Я прошла своими ногами от Сталинграда до Берлина, нигде мы не ездили. Нас все время бомбили, обстреливали, и я все время оказывала помощь людям. Мы остановились в Дрездене около стены и оставили свои отпечатки.
Самое страшное было в Сталинграде. У нас совсем не было покоя. Там все время стреляли. Но мы молодые были, легче было».
Тамара Константиновна: «С 1941 и до 1944 жрать нечего было — и конину ели, и на хлеб был хлеб не похож»
Тамара Константиновна Ковырзина попала на фронт только в 1944 году. Она была фронтовым водителем, и в годы войны перевозила по мосту через Днепр разбомбленные американские машины.
«Вот через Днепр сохранился мост. Ну и станция, куда приходили с фронта разбомбленные машины. Их отправляли в мастерскую, и мы забирали со станции эти машины — у кого тормозов не было, у кого борта сломаны. Мы через этот мост разбомбленные машины в мастерскую перевозили. В декабре там был такой лед, снегу еще почти не было. Дожди были, заморозки и гололед — ездить было очень тяжело. То звука нету, то тормозов совсем нету. А машины все импортные были, американские — джи-эм-си, там, форды, студебеккеры всякие. Все эти машины с мелким ремонтом мы своим ходом перевозили, садились за руль и через мост в мастерскую везли. И так целый день: туда-сюда, туда-сюда.
Никому не нужна эта война была. Столько смертей, столько гибели. С 1941 и до 1944 жрать нечего было — и конину ели, и на хлеб был хлеб не похож, на зубах скрипел. Доброго хлеба сами не ели, на фронт отправляли. Никакой юности, никакой жизни».
Василий Иванович: «Бомбят, не знаешь, куда там деваться. Некуда было деваться»
Василия Ивановича Ведерникова призвали почти сразу после начала войны. Он служил в береговой охране зенитчиком, и за время войны его батарея сбила 22 самолета. После этого Василию Ивановичу дали множество орденов и медалей, в том числе «Орден Отечественной войны», «За отвагу», «За оборону Севера», «За победу над Германией» и медаль Жукова.
«Направили меня в береговую оборону Северного флота зенитчиком. В основном я был зенитчиком на батарее из четырех пушек. Там уже шла война. Первый бой, а я что — солдат безграмотный, снаряды подавал. А потом уже стал первым, вторым и третьим номером пушки этой. В основном война там у нас была с самолетами. Мурманск бомбили беспрерывно, едрена мать. Самолетов по сотне налетало на Мурманск-то. Мурманск отстояли.
Все время нас обстреливали. Все время наготове были. Налетали все время. Раз налетело 7 самолетов на нашу батарею. Бомбили. Я там сильно попал под обстрел. Был ранен и контужен. Как жив остался, не знаю. Много тогда людей у нас погибло. Бомбят, не знаешь, куда там деваться. Некуда было деваться».
