Настя: «Сейчас ты мне будешь, так, впрыскивать, свои вопросики...» [Публикуем интервью из книги о Свердловском рок-клубе]

— Настя, давай с самого начала, по порядку: ты — и Свердловский рок.
 — Вот этих мыслей, что девушка — это хорошо, что она как фронтвумен, тогда этого не понимали. Ну, раз рок-музыка, значит, должен быть фронтмен. Соответственно, места там мне не было и моим желаниям как-то участвовать. Я когда услышала эту песню, как они ее пели, «Песню любви» (в группе «Трек»), мне так жалко песню стало. Такие истошные крики были, было похоже на истерику. Я попросила: можно я попробую? Исполнить ее, ну просто так, ради интереса, и записать заодно.

Ну и с первого дубля записали, и Полковник первый закричал: «Во! Это надо оставить». Они там ходили-ходили, думали — и поняли, что этот вариант — более выигрышный. Там тогда не было открытых высказываний, что это круто, что надо дальше так и делать, такого нет. Очень тяжело сдавались позиции. Но перед фактом нельзя было устоять — у всех уши были и все говорили, что это было лучше. Позиции отвоевала. Я часто повторяю: мое участие не предусматривалось. Просто случайно получилось, случайно.

Большее внимание ко мне проявил Андрей Балашов (автор и солист «Трека»), он пытался меня вовлечь в сам процесс сочинения, а я и не думала об этих вещах тогда.

— Настя, тебе лично Свердловский рок-клуб что дал?
 — В первую очередь это знакомства и общение. Во-вторых — ожидание чего-то нового и ощущение, что происходят большие перемены. Чего мы не ожидали и не предусматривали и даже не думали об этом мечтать, оно происходило на глазах. У меня было ощущение, что меняется измерение нашей жизни в другую сторону, что сейчас вообще всё изменится. Что все люди перестанут ходить на работу, даже вплоть до такого. Что исчезнут границы, что всё будет свободно, что отменят деньги…
Глупая была, у меня такие были мысли. Что-то происходит грандиозное, действительно, когда одна эпоха сменяется другой, а тем более — связанная с тем, чем мы занимались и чем хотели заниматься. Нет тем, чем мы должны были заниматься — учиться, работать.

А тут вдруг развязали руки и ты мог делать всё, что хочешь. И на всякие собрания клуба, ещё что-то, напоминающее номенклатурное, я внимания не обращала. Вообще. Это мне ничего не давало.

Слава Богу, что в нашей жизни был вот этот период всеобщей эйфории, предвкушения и каких-то перемен.

— Ты сама как «Настя», как автор когда стала себя ощущать?
 — Могу сказать, что у меня абсолютно амбиций не было авторских. Я даже не предполагала — у меня не было образования музыкального. Я уже сказала, что Андрей Балашов пытался меня привлечь, хотя бы как соавтора, у него не очень получалось участвовать в аранжировках, он мог только придумывать. Аранжировками занимались другие, так, члены коллектива. А когда возникла пауза, после «Трека», приличный период получился, 4 или 5 лет, я вообще не знала, чем дальше заниматься.

Я подумала, что, наверное — всё! А в рок-клубе — бац! — и всё завертелось, закрутилось, эйфория началась, я стала ходить и у всех просить песни. Мне сказали: иди сама пиши. Напишешь что-нибудь хорошее — мы тебе поможем. Не компостируй мозги, делай всё сама. Я говорю: я же не умею! — А нам-то что? Твоё дело, ты хочешь — занимайся! Всё, когда будет чё показывать — приходи! Вот и всё. Собственно, с этого и началось.

Ну и что, села за фортепиано и начала тыкать пальцем. В клавиши. Вот и натыкала. Сначала одну песню, сразу получилось, буквально за два часа… Ну не все, конечно, так песни, многие вынашивались… я, как это сказать, я их высиживала. Так как у меня не было хорошей памяти музыкальной, тем более — навыков записывать всё это, я должна была додолбить до такой степени всё это, чтобы запомнить. Как медитацию, это крутила-крутила, одно из другого вытягивалось, выползало, и я в таком состоянии по несколько часов могла находиться, и в результате получалась какая-то песня.

Музыка сначала — у меня всегда выходила сначала музыка. А тексты потом уже, позже. Я пробовала как люди — сначала писать текст, а потом музыку, но я поняла, что это не моё.

У меня не получается. Мне нужно наоборот. Вот и всё. А потом, когда уже первые три наши альбома были записаны, после этого у всех «сотоварищей» и коллег появилась уверенность во мне, что я могу и что мне можно доверять свои песни. И несколько песен было написано специально для меня, которые я и по сей день исполняю, я считаю — очень удачные, хорошо сделаны, написаны, сочинены. Собственно, я с этого хотела начать — я хотела, чтоб для меня писали! Но судьба заставила сделать по-другому. Но я за это благодарна: они заставили меня напрячься и сосредоточиться, ребята все остальные.

— Ты в свердловском роке поначалу была единственная девчонка, страшно не было?
 — Мне — нет. Я вообще об этом не задумывалась. Мне было бы страшно, если бы я в этом не участвовала. Ну, а что со мной сделают? Убьют, что ли? Нет. Песни одобрили, мне не стыдно, чего бояться-то?

— Илья Кормильцев и Настя — вы же работали вместе? Кто он для тебя?
 — С Ильёй вообще интересная история получилась, так как я сама не могла ещё писать тексты…

…А у нас у всех было твердое убеждение, кроме Володи Шахрина, что тексты должен писать поэт. И я трём разным поэтам отдала свою вот эту музыку послушать, так называемые рыбы. Не все, конечно, песни, по одной, по две — попробовать. А что, это же нормально — попробовать?

И параллельно все трое — это Дима Азин, Аркадий Застырец и Илья — они все прекрасно написали, я считаю, но вот… У меня больше склонность к Илье, потому что он был больше женщиной внутри себя, чем все остальные. Он мог в шкуру женщины залезть, думать, сыграть, он по характеру был больше похож на женщину, поэтому мне было с ним в этом плане проще.

И он очень фонетически был внимателен, с точностью до ударений следил за моей мелодической ниткой (проводит плавную линию в воздухе, — прим. авт.), не упускал деталей, старался всё учесть. Собственно, это же передалось его младшему брату (Евгению Кормильцеву), то же самое и я потом с ним так же. Мне жаль, что с Ильёй недолго продлилось совместное творчество.

— Настя, ты хорошо, необычно рисовала, пока училась в архе, твои обложки и клипы — очень визуально своеобразные. Ты специально этим занимаешься?
 — Я хочу этим заниматься, у меня есть стремление в этом участвовать. Может быть, оно ошибочное, но мне казалось, что раз ты имеешь к этому отношение — надо участвовать непосредственно.

Даже когда с Ильёй мы писали тексты, он мне говорил: «Вот даже если ты рядом стоишь — мне легче писать, идеи появляются». Мне кажется, если ты можешь подбросить пару-тройку идей каких-то, то это поможет. Хотя надо это делать тактично, потому что не надо отнимать у тех людей, не надо мешать тем, кто делает видеоряд, у человека свой замысел. Но, честно — я так не могу.

— Настя, ты счастлива?
 — Если ты помнишь, мы с тобой когда списывались, я упоминала, что всё, что со мной произошло, с точки зрения музыкального вида деятельности, а я повторяю, что я не предполагала, что я буду этим заниматься, у меня мысли такой не было… Ну, подумаешь, что я в детстве где-то пела. Но я это рассматривала как домашнее музицирование. Была стеснительным человеком и не представляла, что можно выйти перед людьми и что-то исполнять. Я даже среди друзей стесняюсь петь — дома, на вечеринках, мне неудобно! Но случилось вот так.
Я просто представила, что если бы со мной этого не произошло, ни архитектурного института, ни вот этого фестиваля, первого самого, ни участия в «Треке», ни знакомства с музыкантами, которых в Свердловске по пальцам пересчитать можно было — я с ужасом думаю, что могло бы произойти… я бы, наверное, погибла.

А является ли это определением счастья — вам судить…

Я счастлива от того, что это произошло, а могло и не произойти, даже десятой доли того… и я всегда в жизни отталкиваюсь только от этого.

Я считаю, что это наращивается: чем ты больше счастлив, тем тебе больше счастья прилипнет.