«Это выглядит абсурдом». Как борьба с коррупцией разрушает правовые механизмы в России

Завод «Уралбиофарм», две инвестиционные компании, которым принадлежат земельные участки по всей стране, и другое имущество предпринимателя Малика Гайсина выставили на торги. Человек, которого называли олигархом, потерял всю собственность, до которой дотянулось государство. Суду не понадобилось много времени, чтобы изъять активы — аргументы юристов Гайсина во внимание не приняли.

Почему это случилось?

Судебная практика по коррупционным делам складывается в пользу прокуратуры

Неприятности Малика Гайсина начались с обвинений в коррупции. Генпрокуратура заявила, что он незаконно занимался бизнесом, когда был депутатом Госдумы. В этот период — с 1996 по 2000 год — Гайсин оставался председателем совета директоров завода «Исеть» в Каменске-Уральском и управлял предприятием через назначенного директора.

Акции «Исети», принадлежавшие аффилированным с Гайсиным компаниям, Ленинский районный суд распорядился передать в доход государства. Решение устояло в апелляционной и кассационной инстанциях, но Верховный суд согласился с аргументами защиты об исковой давности и указал, что суды не учли законодательство, которое действовало в период депутатских полномочий Гайсина.

Дело вернули на пересмотр. Гайсину это не помогло — в октябре 2024 года Конституционный суд опубликовал постановление № 49-П, где говорилось: на требования об изъятии имущества коррупционеров сроки исковой давности не распространяются.

Сейчас в Свердловской области, наверное, десятки подобных споров, а по стране — сотни. Теоретически прокуроры должны определить, какие доходы считаются коррупционными, а какие нет, но на практике имущество конфискуют полностью. Аргументы ответчиков, что обвинение не представило доказательств, суд не принимает.

В итоге практика по коррупционным делам складывается в пользу прокуратуры. Суд удовлетворяет все иски, кроме тех, которые прокуроры отзывают сами. Возможностей для защиты у ответчиков почти не остается.

Ситуация будет понятнее, если довести ее до абсурда.

Представьте, что прошло 300 лет — в прекрасной стране с развитой экономикой к предпринимателю приходит прокурор и объясняет: есть информация, что его прадед, жаривший на рынке шашлыки, получил место в торговом ряду за взятку, значит, бизнес, которому он дал начало, построен на коррупции, и его придется конфисковать. Защититься от такого иска невозможно — свидетели умерли, документов не осталось.

Такая история кажется мне странной и несправедливой.

Юристы, участвующие в процессах, выступают против коррупции. Но стремление государства быстро-быстро решить текущие задачи разрушает правовые механизмы, которые только начали складываться. Суд не требует от прокурора доказать факт коррупции, а предлагает ответчику опровергнуть обвинения в свой адрес. Неудивительно, что после этого у бизнеса отбирают активы по усмотрению прокуратуры. Повлиять на решение суда предприниматель не может, потому что суд не прислушивается к его словам и не оценивает представленные документы.

Как считают коррупционный доход

Конституционный суд объяснил: коррупционер наносит ущерб не отдельным участникам рынка, а обществу в целом. При доказанных основаниях изъятие его имущества имеет публично-правовую природу — исковая давность на такие дела не распространяется. Затем Верховный суд сделал шаг назад, решив не отказываться от гражданского права совсем. При необходимости коррупционный доход начали взыскивать солидарно с нескольких лиц.

Что из этого получилось?

В нашей судебной практике есть кейс о компаниях, получивших доступ к муниципальным контрактам за мзду чиновникам. В первом случае речь идет о ремонте водопровода, во втором — о переселении людей из ветхого и аварийного жилья. Несмотря на то что контракты подрядчики исполнили — водопровод исправно работает, построенные квартиры передали нуждающимся, — прокуратура потребовала взыскать с ответчиков полную стоимость работ — 244 и 258 млн рублей.

Суд посчитал коррупционным доходом всю сумму контрактов, хотя большая часть этих денег вложена в материальные объекты, и логичнее было бы говорить о незаконно полученной прибыли. В число ответчиков попали руководители компаний, менеджеры и родственники коррупционеров. По мнению суда, эти люди знали (или должны были знать) о незаконных действиях владельца бизнеса, но не пытались им противостоять, то есть сообщить о происходящем в компетентные органы. Получилось, что суд установил вину не через прямое действие, а через бездействие, исходя из того, что ответчики не могли не знать о правонарушениях.

Все это очень далеко от реальной жизни.

Представьте: жена спрашивает мужа, вернувшегося с работы: «Ты совершал сегодня акты коррупции?», и тот отвечает: «Нет, как ты могла такое подумать?» А в семьях, где муж и жена фактически не живут вместе, нет даже возможности что-либо предотвратить.Тем более что граждане не обязаны сообщать о коррупционных правонарушениях, а статья 51 Конституции позволяет им не свидетельствовать против себя и своих близких.

Суды эти обстоятельства игнорируют.

То и дело случается немая сцена, когда родственников или сотрудников компании, привлеченных к солидарной ответственности, обязывают заплатить государству ущерб — сотни миллионов рублей, что выглядит полнейшим абсурдом. На недоуменные вопросы клиентов адвокаты только разводят руками.

В отсутствие норм, объясняющих, как определить круг ответчиков по антикоррупционному иску и что считать противоправным доходом, инициатива остается за прокурорами. Юристы полагают, что необходим отдельный закон,  регулирующий изъятие частного имущества в доход государства. Иначе борьба с коррупцией превращается в инструмент экспроприации частной собственности. Как его применять, определяет не закон, а усмотрение государства.