Она нечаянно нагрянет: смерть внезапно подкралась ко мне и сделала это наилучшим образом

— У этой истории нет никакой сверхзадачи. И, если честно, в ней нет никакого смысла. Она не сделает вас лучше, ни к чему не сподвигнет и ничему не научит. Она у меня просто есть. Я очень долго не мог ее никому рассказать. А мне хотелось. И вот время пришло. Так что простите.

Довольно мрачный заголовок полностью соответствует сюжету. И когда организатор нашего Антифеста взрослых людей Полина впервые этот заголовок прочла, она спросила: «Скажи, нам уже можно начинать плакать?» Так вот, нет. Начинать плакать нельзя. Чтобы не нагнетать лишний саспенс, сразу скажу, что все закончилось хорошо. Но в моменте было не очень.

Все началось в феврале, когда я, как многие другие люди в моем возрасте, пошел на медицинский чекап. Если что, это такой больничный процесс, когда разные врачи помещают в разные полости вашего тела разнообразные медицинские приборы, а потом в финале говорят: «В целом у вас все нормально. Постарайтесь поменьше курить и займитесь каким-нибудь спортом — например, йогой в гамаке».

Поначалу все так и шло. Я сдавал анализы. Врачи на них смотрели. Говорили, что в целом у меня все нормально, но стоит поменьше курить и заняться йогой в гамаке.

Но в какой-то момент я прошел МРТ. Немедленно об этом забыл. Продолжил ходить по врачебным кабинетам. И со временем заметил, что доктора стали относиться ко мне иначе: тише и деликатнее говорить, заглядывать в глаза, спрашивать, не нужна ли мне вода и не нужно ли мне посидеть.

В конце концов одна из них спросила меня напрямую: «А почему вы такой спокойный?» На что я ответил, что я в целом довольно уравновешенный, неконфликтный человек. Да и с чего мне волноваться? Мы еще даже температуру не измерили.

Тут она все поняла: «Так значит, результаты МРТ вы еще не видели? Ну понятно».

Я не знал, что эти результаты вообще нужно смотреть. И, конечно, немедленно открыл приложение клиники, в котором соответствующий пункт меню, как мне показалось, буквально мигал красным и выл сиреной: «ААААААА! Тебе капец!» Из заключения, написанного на смеси не очень понятного русского с совершенно непонятной латынью, замешанной на причудливых сочетаниях цифр и знаков препинания, я лишь понял, что мне, по всей видимости, действительно капец. Но чтобы узнать, в чем именно он состоит, мне срочно нужно к нейрохирургу. И я к нему сразу записался.

Не скажу, как зовут этого врача. Имя, отчество, фамилия и ученая степень у него, конечно же, есть. И он хороший специалист. Но я почти сразу решил запомнить его под выдуманным мной же прозвищем Доктор Эмоциональные Качели.

Потому что на упомянутые качели он меня усадил буквально в первую минуту приема. Сказал: «Что ж, у нас два варианта. Первый: с вами все в порядке. Второй: вы очень быстро и больно умрете, — и зачем-то добавил: — Как Жанна Фриске».

Выяснилось, что немедленно определить точный диагноз невозможно. Для него нужно длительное наблюдение – шесть-восемь месяцев. И, продолжая раскачивать меня на качелях, доктор заключил: «Волноваться не нужно. Спокойно живите, как жили. А главное – не думайте срочно ехать на лечение в Германию». Я и не думал ни о какой Германии, пока он это не сказал! А как только сказал, мне сразу почему-то очень сильно туда захотелось.

Доктор предупредил, что раз поводов для паники, скорее всего, никаких нет, но и никому из близких мне пока ничего рассказывать не стоит. Но оставил свой номер телефона, чтобы упомянутые близкие экстренно звонили ему, если я начну терять сознание, способность внятно говорить и думать или если у меня из неожиданных мест польется кровь. До сих пор не могу представить, как в предложенных обстоятельствах вести разговор, например, с женой.

— Как дела в больнице?

— Все хорошо, дорогая. Просто замечательно. Никаких поводов для беспокойства нет. Вот тебе телефон врача.

— Зачем?

— Просто поверь: как только понадобится, ты прям сразу это поймешь.

И вот, нагруженный этими противоречивыми эмоциями, я стою на крыльце больницы, пытаясь осознать, что вообще произошло. И как мне дальше жить? У меня все хорошо? Или часики до неминуемого конца начали подозрительно быстро тикать? Непонятно.

Все, что я знал, — у меня в левом полушарии какая-то хрень размером с двухрублевую монету. Это сравнение с монетой я как-то сразу ощутил – буквально чувствовал ее металлический холодок у себя в голове.

Пытаясь это отрефлексировать, по дороге домой я вдруг понял, что уже был в таком состоянии. Причем дважды.

Первый раз – когда в детстве мы лазали по «стройке». Парадоксальным образом так в девяностые мы называли площадки, на которых вообще никто ничего не строил – потому что Союз развалился, деньги кончились и здания остались брошенными в полусобранном состоянии. Тогда я упал с высоты третьего этажа и летел вниз спиной вперед – то есть не видя, что меня ждет внизу.

Второй раз – уже в относительно взрослом возрасте, когда в незнакомом городе в абсолютной черноте ночи улетел с обрыва примерно в пять метров.

В обоих случаях я испытал одно и то же сильно противоречивое ощущение. С одной стороны, лететь, даже вниз, – это прикольно. Задорно щекочет в районе груди. Уииииии! С другой – страшно, потому что совершенно непонятно, куда я лечу, чем этот полет закончится и не перестану ли я после этого существовать.

Не очень приятно, если честно. Но если в обоих этих случаях я жил с таким ощущением шесть-восемь секунд, то теперь мне предстояло провести в неопределенном, щекочущем и очень страшном полете шесть-восемь месяцев.

Совсем не круто. Я так не хотел. Потому быстро отогнал все эти мысли от себя. И продолжил жить, как жил. Так мне казалось.

Восемь месяцев промчались. Я узнал наконец, что смерть мне в ближайшем будущем не грозит. Выдохнул. И вдруг на выдохе эмоций понял, как именно я провел это время. А провел я его довольно хорошо. Случились перемены.

Ну, например, я заметил, что снова начал играть в видеоигры. Они очень важны для меня. Они мне нужны. Но обычно у меня на них совершенно нет времени. Потому что его требуется очень много. Видеоигры я считаю вершиной современного искусства. И мне важно с головой погружаться в сюжет, лор, на самом деле становиться непосредственным участником невероятных событий.

Катки на полчаса – не для меня. Я играю иначе. Беру геймпад в девять вечера и говорю жене, что я буквально на час. Я ей в этот момент не вру. План именно таков: дойти до Нового лагеря, набить там лицо одному крайне неприятному NPC, забрать все его деньги. И все! Я могу идти спать.

Но так не получается вообще никогда. В итоге я отлипаю от экрана, когда уже совсем не ощущаю течения времени. И я уже не в Новом лагере, а в каком-то громадном подземном склепе стою на уступе, целюсь из арбалета в темечко здоровенного орка, пока откуда-то снизу на меня орет окровавленный дед, которого я в этот склеп затащил. В реальном мире в этот же момент в дверном проеме стоит крайне недовольная жена. Она зло смотрит то на меня, то на часы. На часах – пять утра.

Вот так я играю. Потому в мрачном мире Миртаны я не был много лет. Просто не находил времени.

А тут вдруг стал находить.

Это, конечно же, не все. Например, за эти восемь месяцев я успел жениться. Жена до сих пор пристает ко мне с вопросами и, как Цой, требует перемен: «Дима, ну что изменилось? Что-то ведь должно было после свадьбы измениться». Прикол в том, что нет, не должно было. Мы просто привели форму в соответствие с содержанием, официально зафиксировали порядок вещей таким, какой он есть, прошли обряд инициации. Для меня это очень важно. И я должен был сделать это еще четыре года назад. Но тоже все как-то времени не было, все как-то было не до того.

Два очень разных примера об одном и том же – о том, что я начал жить иначе. Разматывая события последних восьми месяцев, я нашел таких примеров еще очень много. Перечислять нет смысла. Они все – про то, что я начал регулярно совершать одну очень простую и известную каждому взрослому человеку процедуру – разделять задачи по срочности и важности. Перестал хвататься за будто бы срочное, но мелкое. Стал находить время на, казалось бы, не горящее, но важное. Отличил причины от симптомов.

Когда лечишь симптомы, не разбираясь с причинами, число этих симптомов сокращается лишь на время или вообще растет. Потому отличать важное и срочное очень нужно. И, оказывается, мне для этого достаточно помнить: жизнь – это не прямая, а отрезок. Она (сюрприз!) однажды кончится.

Когда тебе за тридцать, ты точно уже был на похоронах, и тебе там вообще не понравилось. Потому не хочется думать о том, что кто-то умрет. Особенно – ты сам. Но, оказывается, помнить об этом важно. Во всяком случае – мне.