Раздел Общество
9 мая 2011, 16:19

Я пошла на фронт, несмотря на сталинскую бронь!

Интервью с капитаном медицинской службы, кавалером ордена Отечественной войны I степени Идой Анатольевной Тёминой.

Хотя никакого интервью с девяностолетней леди не получилось. Ида Анатольевна сдержанно поблагодарила нас за цветы, предложила угощаться чаем и в течение двух с половиной часов рассказывала о своей судьбе — подробно и трогательно: «Я же ничего такого не сделала героического, просто работала, как все».

До войны

Я поступила в Свердловский медицинский институт в 1938 году. У нас были прекрасные преподаватели, потрясающие специалисты от медицины, корифеи. Но через три года началась война, и нам сразу сказали, что обучать будут по сокращенному курсу, готовить нас для фронта. Мы не доучились год. В 42-м году большинство выпускников отправились прямиком на войну, а меня направили в УПИ, где было очень много студентов, преподавателей, а еще эвакуированных, а медиков не было.

В январе 43-го

Меня отправили сопровождать эшелон, набранный из числа поправившихся раненых, добровольцев непризывного возраста, заключенных, которым дали возможность искупить свою вину кровью. Это были последние силы. Позже набрали только добровольческий танковый корпус, на фронт ушли все, кто мог держать оружие.

Зима 1942-43 была лютая. Морозы стояли сорок градусов. А я — в чем была, в том и поехала. Никакой одежды мне не выдали, а сама я просить постеснялась. Ехали мы долго, окольными путями, в товарных вагонах. Кормили горячим всего раза три. В мои обязанности входило проверить пищу, снять пробу и только после этого ели солдаты и офицеры. И вы представляете — на первой же станции меня обманули! Я проверила, мне показали: вот, есть мясо, вот каша, вот суп. Я подписала документы, развернулась и ушла.

А ко мне приходит начальник поезда и говорит: «Как тебе не стыдно! Ты что, не видела, чем нас собираются кормить? Это же баланда, гадость!» Я говорю: нет же, там все было в порядке. Оказывается, мне показали одни кастрюли, а когда пришли солдаты, повара все спрятали и накормили ребят бог знает чем! Вперед я была умнее и никуда не уходила. Стояла на кухне и контролировала, чтобы давали, что положено, грозила поварам, что доложу «куда следует», если хотя бы полбанки тушенки украдут. Но всех довезли, всех сдали.

В Свердловск я вернулась только в конце марта. Приехала — боже мой! На мне живого мета не было. Вши — кругом. Разделась — все тело в гнидах. Я никогда потом такого не видела. Шутка ли — два с половиной месяца не снимать одежды?! Отмылась, привела себя в порядок и уже через два дня вышла на работу.

А в мае вызвали меня в военкомат и говорят: «Есть мысль послать вас на фронт, вы как?» Я говорю: «Конечно, я согласна». Ректор УПИ не хотел меня отпускать, говорит: «Да зачем тебе это нужно, у тебя же сталинская бронь, не пущу!» А я ему говорю: «Нет, я поеду». Как же я буду здесь, в тылу, когда на фронте врачей не хватает? И поехала.

Лев Николаевич

В Москве мне выдали предписание на Центральный фронт, штаб которого находился в Ясной Поляне. Я видела разрушенную Ясную Поляну и оскверненную могилу великого Льва Толстого. Согласно завещанию, она не была как-то огорожена или украшена, а из-за войны вообще превратилась в растоптанный холмик. Я постояла немного рядом, подумала.

На Великой дуге

Моя фронтовая жизнь началась с работы хирургом в звании старшего лейтенанта медицинской службы в сортировочном эвако-госпитале СЭК №2100 в г. Тула. В Орле, куда переместился наш госпиталь, я первый и последний раз видела виселицы. Прямо на центральной улице они стояли. Те, кто освобождали город, уже сняли тела, но виселицы остались на месте. Веревки покачивались от ветра, и было очень страшно на это смотреть.

В госпитале меня определили на станцию — распределять больных по госпиталям, снимать умерших и тяжелых. Раненых было очень много. Когда была Курская дуга — особенно. Эшелон за эшелоном. Однажды в поезде оказался вагон с контуженными офицерами. Кто-то недоглядел и оставил им табельное оружие. Я вагон открываю, смотрю — тяжелых нет, только контуженные, говорю, что не могу их с поезда снять, нет мест.

А один пистолет вынул и закричал на меня, что, если я его не сниму, он меня убьет. Я слетела под вагон и тут же просвистела пуля. Как жива осталась — не знаю! Подскочили санитары, дверь в вагон захлопнули и поезд отправили дальше в тыл.

Я работала каждый день — в день, в ночь, огни зажигать нельзя, ничего нельзя — в небе немецкие самолеты. Вот все не верят, как можно по звуку различить — немецкие или свои. Так я вам скажу: ничего похожего! Немецкие ни за что с нашими не спутать. Кроме того, они скидывали осветительные бомбы на нас. Чтобы ориентироваться — где они летят.

Их было очень много. Иногда все небо занимали. И каждый раз было неясно, нас будут бомбить или пролетят дальше на Москву. Раненых эвакуировали, работали быстро-быстро. Но все равно каждый раз приходилось падать на землю. И страшно. Было так страшно!

Я не буду ничего рассказывать

Как-то вызывает меня офицер СМЕРШа и говорит: вы, мол, как комсомолка и ответственный работник будете смотреть, что вокруг вас происходит, слушать, о чем говорят люди, и обо всем мне докладывать. Люди, мол, разные бывают. А покраснела. Говорю: «Нет, я не буду».

Я не хочу и, кроме того, если я за кем-то следить начну, это же сразу у меня на лице написано будет. И что это, спрашиваю, и за мной следят?! Он улыбается: да, говорит. А я ему: ну и пусть. Все равно я ничего такого не делаю. А сама не буду. Он говорит: подумайте. А я — и думать нечего. Потом, когда меня переводили, оставил мне свой телефон, сказал, что угодно, любая его помощь, когда бы она ни понадобилась, — все сделает. Конечно, я никогда ему не звонила.

Шерстяная гимнастерка

Со СМЕРШем еще одна история была. Офицер особого отдела вызывает меня, а у него в комнате избитый солдат. Да как избитый! Ребра поломаны, сам весь в крови, гематомы, ушибы, ссадины — ужас. Говорит: окажите помощь. И я оказала. И вот все, как положено, записала в медицинскую карту! Лечить начали. А он возьми да и доложи начальству!

Приехала проверка, особисту нашему влетело. И он тихо так мне говорит: «Пока я здесь — ни медалей тебе, ни орденов, ни званий, ни партбилета, ничего». И так оно и вышло. Сестрички ходили в кожаных офицерских сапогах, в шерстяных гимнастерках, деньги у них были и все. А я себя... честно вела, так в дырявых кирзовых сапогах и ходила, пока им срок не вышел. И в партию меня не взяли. Я так плакала!

Генеральская жена

Я вообще могла бы жить на войне, знаете? Очень хорошо! Но моя мама... Когда я уезжала в 43-м, на вокзале взяла меня за руку и потребовала, чтобы я дала клятву... не выходить замуж на фронте. И я не вышла. Хотя могла стать генеральской женой — там это было легко. Вернулась, как была.

И замуж вышла за того, которого знала с детства. Он был очень хороший человек, добрый, сильный, любящий. Прошел всю войну — с июля 41-го и до конца, и все время на передовой. Был несколько раз ранен, но вот, вернулся.

Самострел

Это было в Белоруссии. Начальник госпиталя вызвал нас всех и говорит, что сейчас, мол, придет партия раненых бойцов из азиатских республик, есть подозрение, что среди них есть самострелы. Вы должны таких выявлять и докладывать мне. А не выявите, я с вас вдвойне спрошу. И вот я осматриваю одного и вижу — самострел. Это же легко: когда сам в себя стреляешь, видно, что с близкого расстояния, пороховая гарь, угол...

Спрашиваю его: «Зачем сам себя ранил?». Тот — ничего не понимаю, мол. Подвела его к рентгену, говорю, что этот аппарат сейчас точно все покажет. Он на колени: «Прости, прости меня, не докладывай никому, у меня жена, дети!». И вот меня совесть начала мучить: как я его выдам?

А с другой стороны злость: вот же, рядом лежат люди без ног, без рук, со страшными ранами, они себя не жалели, воевали, а он решил за их счет свою жизнь спасти?! И все честно в историю болезни записала. Что с ним дальше было — не знаю. А самострелов действительно было много тогда.

Первая операция

У одного бойца была газовая гангрена. Пока везли к нам — уже надо ногу ампутировать. А я хоть и дипломированный врач, скальпеля в руках не держала. Ускоренный выпуск. Старшая сестра выручила — я вам, говорит, помогу, вы справитесь. Я операцию сделала, а у самой душа не на месте. Как он там, что с ним?

Ночь отработала, обход сделала, решила его навестить. Подхожу, а он уже весь раздулся. Через 15 минут не стало его. Имени — не помню. Фамилии, звания — тоже. Но вот сколько лет прошло, а картинка — как сейчас было перед глазами. Не смогла спасти.

Я хочу жить!

Привезли к нам с передовой молодого офицера. Совсем мальчишка еще, да такой красивый! Украинец. У него тяжелая форма чахотки. Простудился в окопах, а бои тяжелые шли, и он до конца воевал. А к нам доставили, и понятно — умрет. Как за ним девочки ухаживали, медсестры! Все для него делали.

А он им: «Я хочу жить! Я хочу жить!» и мне: «Сестричка! Я жить хочу!» Но умер. Вскрытие делать начали, а у него легких нет. Все туберкулез съел, ни одного живого местечка. Ах, ты... такой молодой, такой красивый!

Колечко

Тетя мне подарила колечко на выпускной. Тонкое, золотое, с бриллиантиком. Тогда это было недорого. И вот в одном госпитале в командировке капитан или майор, я уже не помню — подошел, у меня его забрал. Я ему говорю: «Отдайте!» А он: «Я не брал у тебя ничего, отстань». Я к начальству. Они говорят: «Мы с ним давно вместе, а ты новенькая и вот поклеп на него наводишь». Я развернулась и вышла.

Встречает меня, скалится: «Я же тебе говорил, что никто тебе не поверит». А я ему, чуть не плача, говорю: «Да как вам не стыдно?! Вы же коммунист, политработник, а ведете себя хуже фашиста. Вот жизнь вам за мое колечко отомстит». И уехала в свой госпиталь. Потом думала: вот глупая — надо было это колечко маме оставить. Оно мне на фронте к чему? А мама могла бы его продать и купить себе что-нибудь из еды. Жалко!

Брестская крепость

А знаете, она меня не впечатлила. Да тогда и мало кто знал о ней, что в первые дни войны это было героическое место. Снаружи — крепость? Да вроде бы даже и не похожа. А внутрь не пускали. Зато дороги ближе к границе поразили. Там сначала одна армия наступала, танки, пехота, потом другая, а она в таком состоянии, что и сейчас поискать. Хорошая дорога.

Война без правил

Хочу сказать, что где бы ни стоял наш госпиталь — в Туле, Орле, Клинцах, белорусских местечках и городах — всюду нас преследовали налеты и бомбежки немецкой авиации — немцы безжалостно уничтожали госпитали. Ни о каких «правилах ведения войны» и речи не шло. Мы вынуждены были во время бомбежки спасать раненых — переносить их на носилках в подвалы. Кто из раненых мог двигаться, старались нам помочь, но основная тяжесть ложилась на нас, в основном, молодых девчонок.

Не боевые раны

Одно время в нашем госпитале было даже венерологическое отделение. А что? Если заболевания есть. Полностью почти было укомплектовано офицерским составом — гонорея, сифилис. Медсестры, местное население этому очень способствовали.

На Берлин!

Мы с госпиталем перешли границу Германии. Я не помню, что это был за город, что за местность, помню только, что он весь горел. Солдаты рассказывали, что это они уничтожили ликероводочный завод. Пламя било до неба. И казалось, что мы дойдем до самого Берлина. Но тут нам сказали, что нужно разворачиваться и отойти в Польшу, чтобы там развернуть наш госпиталь. Было очень обидно — ведь мы дошли до самой Германии! Это как? Но, конечно, приказу подчинились.

После победы

Мы стояли в городе Лодзи. Поляки нас не любили сильно. Говорили, мы им ничего хорошего не принесли. При фашистах что ли хорошо жили? Так нет. Зверствовали, как у нас. И вот сколько поездов с Запада встречали цветами, а чуть от города отъезжали они — и на воздух. В лицо улыбаются, а через город пойдешь, так и не знаешь, дойдешь ли — из-за угла и стреляли, и чего только не делали.

И тамошние девушки (помню, меня так поразила их аккуратность и худоба) солдат соблазняли, а потом смотришь: тот отравлен, тому глаза выкололи, того изувечили или убили. С этими поляками столько после Победы народу погибло!

Польское гетто

Там же, в Лодзи, я общалась с людьми, спасенными нашей армией в Освенциме или чудом уцелевшими в Лодзинском гетто. Видела матрасы, набитые человеческим волосом, абажуры и переплеты книг из человеческой кожи. В Лодзи гетто было разрушено, но сохранились мосты — переходы над гетто, чтобы немцы могли передвигаться по городу, не касаясь еврейской земли.

Там я познакомилась с евреями, выжившими в Лодзинском гетто, они рассказали мне о том, что им пришлось пережить. Помню, что меня поразило — они открыли футляр из-под скрипки, а там, на красном бархате выстроен точный макет гетто! И еще — у меня до сих пор хранится подаренная мне на память монета, которую чеканили в гетто. Латунная.

Награды героя

Домой я вернулась осенью сорок пятого в звании старшего лейтенанта. Капитана мне позже присвоили, вот, недавно. У меня были при себе наградные документы на медали за взятие Берлина и освобождение Польши. Но в военкомате их потеряли.

Было обидно: у меня и так никаких наград не было — а тут еще документы потеряли. Так и не восстановили. Предлагали взамен орден, но я отказалась. Орден чужой. А медали — мои. Зато Белоруссия меня не забывает. Два раза даже присылали приветственные письма за подписью Лукашенко. Это приятно.

Всю жизнь Ида Анатольевна посвятила медицине. Работала врачом на скорой помощи, в поликлинике Кировского района участковым врачом, заместителем главного врача по экспертизе, в стационаре 21 больницы. Затем получила направление в Городской противотуберкулезный диспансер создавать новую в лечении туберкулеза службу — физиотерапевтическую.

До выхода на пенсию проработала заведующей физиотерапевтической службой Гортубдиспансера. Создала эту службу не только в противотуберкулезной сети на Урале. Ездила делиться опытом в Башкирию, Ташкент, Самарканд, Ригу. Вела, как было принято говорить, «большую общественную работу». У Иды Анатольевны две дочери, трое внуков, два правнука.