Раздел Общество
9 ноября 2012, 09:00

Дмитрий Шуварин, ГКБ №40: «85% наших больных — алкоголики и наркоманы»

Дмитрий Шуварин, ГКБ №40: «85% наших больных — алкоголики и наркоманы»
Фото: Дмитрий Горчаков для 66.ru
Мы встретились с тремя врачами — теми, кто спасает безнадежных больных 24 часа в сутки, и попытались выяснить, почему сегодня им приходится не только лечить пациентов, но и становиться соцработниками и философами...

— Когда я оказалась на веранде, я подумала, что прошел дождь. Пар приняла за туман. Тогда не было понятно, что это последствия аварии. Я оказалась по голень в кипятке. На мне были высокие каблуки, поэтому я не почувствовала сразу, что вода очень горячая... Я кричала от каждого шага, буквально вопила от боли, — так рассказывала об аварии в ночном клубе «Голд» одна из пострадавших — студентка УрФУ Екатерина Комлева. Девушка попала в реанимацию с 30% ожогов тела, из них 12% — глубоких.

Врачи ожогового центра ГКБ №40 провели пять операций. К сожалению, несколько пальцев на ноге девушки спасти не удалось — было принято решение об ампутации. После 47 дней, проведенных без движения, ей пришлось заново учиться ходить… Пострадавших в пожаре в пермском клубе «Хромая лошадь» тоже могли привезти в ожоговый центр Екатеринбурга, но в последний момент чиновники направили вертолет в Челябинск. «Хотя мы их ждали целые сутки, но тогда боевое крещение нового отделения не состоялось», — вспоминают врачи.

Прорыв трубы, нарушение правил пожарной безопасности или производственной технологии, наркоманы, алкоголики, уснувшие с сигаретой в руках, обожженные на теплопроводах бездомные — в ожоговом скапливаются все нерешенные социальные проблемы. Следователи установили, что ремонт на прорвавшемся около «Голда» участке трубопровода не проводился ни разу. В «Хромой лошади», где погибли 156 человек, нашли серьезные нарушения противопожарной безопасности. Последним задержанным в этой истории стал местный глава Госпожнадзора. Трагедия в «Хромой лошади» выявила и реальное состояние здравоохранения в российских регионах. Сделано много, но этого недостаточно.

Руководитель ожогового отделения Дмитрий Шуварин проводит аутопластику операцию по пересадке собственной кожи пациента на обожженный участок.

Некоторые больные отказываются покидать отделение, потому что после пожара им некуда идти. Есть и другая категория пациентов — люди без постоянного места жительства, у которых нет не только дома, но и одежды, документов. Эти проблемы тоже ложатся на плечи обычных врачей и медсестер. Они лечат, выхаживают своих пациентов, а потом добровольно берут на себя функцию соцработников и всем городом собирают вещи для погорельцев, восстанавливают им документы.

— Темы на форуме поднимаем: ищем, например, обувь 46-го размера, — рассказывает врач ожогового центра Михаил Птухин. — У меня пациент — бомж, конь вот такой! Не работает, нигде не живет. Приехал в трусах одних, и те сгорели. Так одевали всем городом. И люди несли мешки с одеждой в отделение, просто так…

— Но это забота соцработников — помочь с документами, одеть-обуть, найти временное жилье…
— Это моя забота, — уверен потомственный врач. — Да не только мы, наши санитарки, которые получают копейки, из дома носят, кормят их. Обычно у нас лежат долго. За это время к пациентам привыкают, всех по именам знают.

— А благодарность какая-то есть со стороны пациентов?
— Бывает иногда: уходят — уносят с собой телефоны соседей, телевизоры, ноутбуки, сапоги, шапки воровали у персонала — в благодарность, — шутят врачи.

Раяс Каримов (общий стаж хирурга — 28 лет, работы с ожогами — 21 год) ловким движением достает из тумбочки листок бумаги, на котором убористо напечатано длинное стихотворение — посвящение лечащему врачу. Также упоминается «медсестра Анечка».

— Это доцент УрФУ написала, филолог. Она меня учила, как надо лечить ожоги! — рассказывает Каримов. — Говорила: «Вы неправильно меня лечите!» Сама сняла повязки, намазалась чем-то, наложила целлофановую пленку. Под пленкой все загнило, температура поднялась. Я говорю: «Зачем вы пленкой-то оборачиваетесь? Этого нельзя делать!» А она: «Я сама знаю, как надо лечить». С горем пополам я уговорил ее снять эти целлофаны и перевязал, как надо. Когда поправилась, стихотворение мне написала. Признала, что зря учила меня лечить ожоги.

Раяс Каримов работает в хирургии 28 лет. Ожогами стал заниматься 21 год назад.

— Тяжело работать с ожоговыми больными?
— Сейчас это уже привычка, — продолжает Каримов. — Я пришел в ожоги, имея 8-летний стаж полостного хирурга. Более или менее разбираться в ожогах я стал только через 5 лет работы. Чтобы стать специалистом в какой-то области, нужно проработать 8–10 лет.

— Существуют ли сейчас материалы, которые позволяют недорого и быстро лечить ожоги?
— Фактически лекарства остаются те же. Меняется класс аппаратуры. Сейчас у нас в реанимации есть шесть респираторов. Современные аппараты искусственной вентиляции легких позволяют выхаживать очень тяжелых больных. Благодаря им мы вылечивали больных с 60–70% ожогами тела, если площадь ожога выше 30% от общей площади тела, то прогноз, как правило, сомнительный. За два года таких мы вылечили человек шесть.

— Возможно ли полное восстановление организма при поражении 95% общего покрова?
— При 95% ожоге выживание — только после солнечного ожога первой степени, и то маловероятно. У нас был один такой случай. Когда стали появляться солярии, к нам поступила девушка, дочь чиновника. Девочка приняла таблетки «Пувален» — для лучшего загара. По инструкции, можно принимать только одну таблетку раз в два-три дня, но она выпила 2 или 3 таблетки и пошла в солярий. Получила ожог 85%, 1–2 степени. Она была в крайне тяжелом состоянии, на искусственной вентиляции, но мы ее выходили. После этого началось большое разбирательство. Кстати, из-за «Пувалена» к нам поступило сразу три пациентки. Потом таблетки запретили. Это было где-то в 1996–1997 году.

Дмитрий Шуварин, заведующий ожоговым отделением ГКБ №40: «В ожоговом — кропотливая, нудная, тяжелая, грязная работа — надо работать с кровью, с гноем. Никто из молодых докторов всю жизнь заниматься этим не хочет».

— Каков процент летального исхода в отделении? Что вы говорите родственникам пациентов, которых не удается спасти?
— В год, по статистике, у нас умирает как минимум 30 пациентов. Когда говоришь родственникам, что их сын или отец, скорее всего, умрет, потому что получил травмы, несовместимые с жизнью, они не верят, — говорит Каримов. — Раньше, когда был областной ожоговый центр, мы ездили на консультации в область. Пациент на искусственной вентиляции, ожог 90% от общей площади тела, фактически нетранспортабелен. Ты приезжаешь, потому что родственники требуют, чтобы приехали доктора из Свердловска-Екатеринбурга. Приезжаешь, смотришь и говоришь, что сделать больше ничего нельзя. Выходишь из палаты, и тебе чуть не в колени падают: «Ради бога, сделайте хоть что-нибудь, возьмите его себе в Екатеринбург!» А ты прекрасно знаешь, что его уже не спасти. И надо им так ответить, чтобы они поняли, что сделать ничего нельзя. Потом я узнал, что после моего отъезда через 2–3 часа больной умер. Вот это самое тяжелое.

— Вот сколько мне лет? 48. Голова, посмотрите, какая. А почему? — говорит глава отделения Дмитрий Шуварин, показывая на седину в волосах. Он только что пришел из операционной. — Вот от этого мы рано и седеем. Работа такая.

Врачи ГКБ №40: «Мы не делаем операции, когда можно выйти, вытереть пот со лба и сказать: «Будет жить!» — как в кино. Тут великим хирургом не станешь. Станешь просто пахарем. С пациентами надо работать, их выхаживать. Это как наказание, добровольное самоистязание. Но кто-то ведь это должен делать!»

— А молодые специалисты идут работать в ожоговое отделение?
— Никто не идет. У нас работа — хирургическая, — продолжает Шуварин. — Но вы же видели, какая хирургия — главное, не прооперировать больного, а выходить его. А молодежь не хочет тяжело трудиться и выхаживать больных. В обычных хирургических отделениях они пришли, прооперировали и забыли о нем. Его через 3–5 дней выписали — следующий! Поступил пациент с аппендицитом из неотложки — его прооперировали, через 3–5 дней он уже дома. Больше ничего не нужно делать, только маленькую повязочку поменять. А вы видели, какие повязки мы накладываем на больных? Практически всего заматываем. Вот я вышел из операционной — мокрый весь. В ожоговом — кропотливая, нудная, тяжелая, грязная работа — надо работать с кровью, с гноем. Михаил Игоревичу (Шуварин показывает на врача, сидящего в противоположном углу кабинета) — 44, Раясу Рахимжановичу — 52, мне — 48. Все с высшими категориями, со стажем больше 20 лет. Ни одного нет молодого.

— Как вы считаете, ваш труд оплачивается достойно? Может, в этом причина?
— Сейчас все говорят, что средняя зарплата у медицинских работников — 30 тысяч рублей. Да, она 30 тысяч есть. Но чтобы эти деньги заработать, я должен дежурить на 3 ставки. Если бы я только днем работал, с 8 до 16 часов, я бы получал зарплату 12,5–13 тысяч. Вот на такую зарплату проживешь? И чтоб получить эти 30 тысяч, я беру 8 суточных дежурств в месяц, еще на полставки веду реанимацию и полставки в поликлинике. И из этих восьми дежурств у меня 3–4 — воскресные дежурства, 24 часа, которые оплачиваются как за два дня. Да, выходит 30 тысяч. Когда молодежь узнает, сколько они будут получать и сколько им надо проводить на работе времени, они говорят: нет, мы другое место поищем. И после института уходят в околомедицинские компании. Я думаю, что в скором времени в медицине наступит кризис, потому что сейчас работают одни пенсионеры, — рассказывает Каримов.

— Слушайте, давайте быть объективными, — говорит Михаил Игоревич, который все это время внимательно следил за ходом разговора. — За последние 20 лет, сколько я работаю, сейчас ситуация с заработной платой лучше. Никогда таких зарплат не было. Сами видите: и обстановка у нас в отделении какая — чисто и окна не разбиты, и зарплата у меня не 10–15 долларов, как было в 1995 году.

«Раньше, когда был областной центр, мы ездили на консультации в область. Пациент на искусственной вентиляции, ожог 90% от общей площади тела... «Ради бога, сделайте хоть что-нибудь, возьмите его себе в Екатеринбург!» — родственники чуть ли не в ноги падают. А ты знаешь, что его уже не спасти. И надо им так ответить, чтобы они поняли, что сделать ничего нельзя».

— Что нужно сделать, чтобы избежать этого кризиса в медицине?
— Зарплата и жилье, — уверенно говорит Шуварин. — У нас за это время ничего не изменилось. Социальные льготы для бюджетников и зарплата, на которую можно прожить. Молодой доктор приходит из института, он получает 4,5 тысячи рублей. Плюс столько же он может надежурить. Но на 9 тысяч разве он проживет? Молодой специалист — это человек 23–25 лет. Он женился, у него появился ребенок, ему выдали диплом. Сказали: «Иди работай». Он пришел и 10 тысяч получает.

— А что бы вы сказали молодым людям, студентам, которые действительно хотят работать в больнице?
— Ребята, готовьтесь и терпите! Лет 10 у вас нормальной зарплаты не будет.

«Большинство наших больных — алкоголики, наркоманы. Иногда с одного адреса по 3-4 человека привозят. Как правило, все они ВИЧ-инфицированы, у всех гепатиты В, С. Мы это видим сразу. Если один раз увидеть наркомана со стажем, то никогда не забудешь», говорят врачи.

— Как повысить профессиональный имидж врача в России, чтобы люди охотнее шли в профессию?
— Вы такие вопросы решаете глобальные, — отвечает Шуварин. — Вы опуститесь на землю. К любому доктору подойдите и спросите: что вас больше всего в жизни волнует? Престиж профессии или зарплата, есть ли детский сад у ребенка, на какой машине он ездит? Вот что доктор в первую очередь ответит? Меня сейчас престиж специальности, честно говоря, не волнует. Я думаю, как мне заплатить за коммунальные услуги, как выплатить кредит за машину и чтобы у моего ребенка был детский сад.

— Конечно, надо, — не сомневается Каримов. — Вот пример: у нас говорят — собирай денег на лечение за границей. А что, наши хирурги не могут оперировать? Да отправьте вы врачей за границу на те же самые специализации, и все эти операции можно будет делать здесь. Эти операции будут бесплатными для пациентов…

— Вас задевают многочисленные новости в СМИ о врачебных ошибках?
— Это не те новости, которые надо обсуждать, я вам честно говорю, — начинает Шуварин. — Понимаете, у всех случаются ошибки. На своем веку я двоих докторов помню, которые спились. Во врачебной среде, как и везде, есть разные люди, которые в силу каких-то причин опускаются, идут по наклонной, пьют, даже наркотики употребляют. Все может случиться в жизни. И врачебная ошибка, и халатность. Но ни один врач никогда пациенту не подумает сделать плохо. Врач или неграмотен, или он что-то где-то просмотрел, или он не подумал, что может что-то случиться с пациентом, но не хотел он вреда этому пациенту, не хотел!

Дмитрий Шуварин: «Я 12 лет потратил, чтобы стать врачом. В середине 90-х у меня ничего не было. В это время мои ровесники, занимавшиеся бизнесом, ездили на мерседесах, стреляли друг в друга, зарабатывали баснословные деньги, могли себе позволить съездить за границу и купить там машину. А я работал за 20–30 долларов в месяц».

— А почему вы решили стать врачом?
— Я хотел быть врачом с детства. Я 12 лет потратил, чтобы стать им. Сначала закончил медучилище, служил в армии… Но когда я проработал 3 года, то задумался, ту ли я специальность выбрал. На дворе была середина 90-х. У меня ничего не было: ни детского сада для ребенка, ни жилья. В это время мои ровесники, занимавшиеся бизнесом, ездили на мерседесах, стреляли друг в друга, зарабатывали баснословные деньги, могли себе позволить съездить за границу и купить там машину. Я работал за 20–30 долларов в месяц. А они могли мне пачку долларов показать, говорили: «Ты неудачник». Но почему-то я остался в медицине. Меня никто не заставлял, и у меня в роду никого медиков не было. У Михаила Игоревича хотя бы есть мать и отец — врачи…

— Деньги? Да, естественно, деньги нам нужны, а как нет? — подхватывает тему Михаил Игоревич. — Я вот что хочу сказать: мы работаем в лучшей городской больнице. Вы пойдите в 23-ю, в 20-ю, в 14-ю, где стены ветшают…. Да, я не делаю такие операции, когда можно выйти, вытереть пот со лба и сказать: «Будет жить!» — как в кино. Я не пересаживаю сердце. Тут великим хирургом не станешь. Ты станешь просто пахарем. Мы самые обыкновенные врачи. Без кандидатских и докторских диссертаций. Изо дня в день делаем простую, рутинную работу. Наше отделение — бюджетозатратное. У нас — 85% лежат алкаши, наркоманы. Вот с ними надо работать, их выхаживать. Для кого-то это как наказание, добровольное самоистязание. Но кто-то ведь это должен делать!

Фото: Дмитрий Горчаков для 66.ru
Чтобы получать лучшие материалы дня, недели, месяца, подписывайтесь на наш канал. Здесь мы добавляем смысла каждой новости.