Раздел Отдых
20 июля 2012, 13:28

Николай Дроздов: «Любить надо людей, а не животных»

Николай Дроздов: «Любить надо людей, а не животных»
Фото: Алиса Сторчак
Мы пообщались с известным путешественником и узнали, почему затопило Крымск, зачем воюют племена в Африке, о чем думают лебеди и где на Урале отдохнуть хорошо.

Известный ведущий телепередачи «В мире животных» прибыл на Урал для того, чтобы представить фотовыставку «За чистое будущее озера Байкал».

— Если бы вам выделили месяц свободного времени на Урале, куда бы вы отправились?
— Меня тянет все-таки в Южное Приуралье — в Башкирию, это ведь тоже Урал. И лет 15 назад я проводил там время со студентами. Иногда люди говорят: «Хочется туда, где я не был», — а мне хочется попасть туда, где я был. Признаться, Северный Урал я так и не видел, хотя мне предлагали экспедицию. Но там тяжело, да и я в первую очередь зоолог. А как зоолог что я там увижу? Максимум — зайца-русака. То ли дело Байкал, выставку работ по которому я открываю, там зоологу до сих пор есть что повидать. Притихнешь в лесу — и на тебе: и бурундук, и соболь, а уж птиц сколько!

— Чем вас удивила Башкирия?
— Меня поразило бортничество, пчелы. Выглядит все это даже не как средние, а как первобытные века. Там ступы, из дерева выдолбленные. Все деревья увешаны колодами, а в них пчелы, для них это просто блаженство. Говорят, туда заходят медведи, иногда раскрошат улей и уйдут.

Кстати, вы знаете, что взрослые медведи не узнают своих детей? И если среди меда отстал или потерялся медвежонок, встретившийся папа его не признает. Медведица еще отличит своего от чужого, так как кормит своим молоком и он пахнет тем же самым, что и она. А для медведя-самца это бежит какой-то незнакомый малыш, крича «Где я?», а ему все равно. Это к вопросу о том, можно ли учиться у животных доброте, любви, отношениям в семье. Я всегда говорю людям, что человеческие и животные семьи — совершенно разные вещи. Мне говорят: а как же лебеди, они же такие верные? Но какая же это верность? Просто среди животных есть полигамы, а есть моногамы, и в процессе отбора именно моногамный тип подошел лебедям.

— То есть в песнях о лебединой верности нам врут?
— Да. Например, глухарь или тетерев — это типичные полигамы, они встречаются на току с самками, после этого самка уходит, сама откладывает яйца, сама насиживает, сама выводит птенцов. Глухарю и тетереву «по барабану», чем там занимаются десять самок, которых он покрыл. Вот этому учиться у животных прикажете?

У рябчиков вот пара образуется, причем очень четкая, они все делают вдвоем. И это даже видно: у глухаря и тетерева красивые самцы, а самочки серенькие, чтобы сидеть на кладке незаметно. У рябчиков — оба одинаковые. У лебедей тоже не все так, как представляют. Моногамия у них — это то, что им подходит для выживания, они не выбрали такой моральный способ.

Морали у животных нет. Понятия чести, морали — это духовное, когда есть душа. Душа у животных есть, а моральный дух есть только у человека.

Я пока летел сюда, случайно увидел концерт о лебедях. Пел Марк Тишман, он мне очень нравится. Хороший голос, и не пытается подражать современной музыке, этим афроамериканцам, которые прыгают перед толпой по сцене. И вот я вижу, что Марк Тишман вышел и поет прекрасную песню о лебедях, о верности. Эту романтичную песню сочинил в свое время Мартынов, и сцена поставлена очень здорово. Тишман начинает, а потом в последнем куплете включают звук, и на большой плазме возникает Мартынов, мы слышим его голос, и они с Тишманом дуэтом заканчивают песню. Просто классно сделано, но там есть и фальшивый романтический момент: охотник застрелил самку лебедя, она упала, и лебедь спускается к ней, говорит: «Что ж ты, моя дорогая, не просыпаешься?». После, поняв, что она погибла, он поднимается к небу, складывает крылья и…

— Падает.
— Вот этого просто быть не может.

Бывает, конечно, что лебеди летят парами, и одного из них убивают. Например, падает лебедочка, лебедь буквально за ней падает камнем. Что-то с ней случилось, а он за ней, понимаете? Садится рядом и ходит, думает: «Да что ж такое?». У него такое удивление, чисто животное. Он походит около нее час-два, но к следующей стае лебедей, которая летит на юг, он присоединяется пока холостяком, потом он там себе найдет другую пару. И грустить об этой своей потере не будет, я вас уверяю.

— Вы довольно часто бываете в Европе, где реально встретить лебедя в городском пруду. У нас это редкость, как считаете, почему?
— Не совсем уж нереально увидеть лебедя. Вот на юге России, в Одессе, где народ более-менее прилично себя ведет, они на зимовку скапливаются, и их подкармливают. Когда даже бывают бедствия, что обмерзают берега в Черном море, тут же приходят люди, начинают лед скалывать, еду им приносят. А в средней полосе России… я, конечно, не в упрек нашему социуму, просто у нас столько этой дикой природы, мы привыкли еще с середины прошлого века, что нужно «освоить природу», «покорить природу». Взять нашего кумира Мичурина — в моем университете московском в актовом зале висят портреты с научными светилами. Среди них Павлов, Мичурин, еще кто-то. И над каждым какой-нибудь его хороший лозунг. Над Мичуриным висит: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача». Ну, что это такое?

Мы не можем ждать милости? Двойственно. Мы не можем ждать милости от природы после того, что мы с ней сделали. То есть такого уже натворили, что она перестала быть к нам милостива, она нам поддает то здесь, то там пинки, подзатыльники.

— Как вы думаете, она может сама восстанавливаться после того, что с ней сделали?
— Ну, в каких-то пределах. Вот например, в горных районах, в Крымске сейчас наводнения. В первую очередь почему вот такая вода пошла? Потому что раньше все эти склоны горы и побережья этих всех рек зарастали кустами, деревьями, был толстый почвенный покров. Дождь идет — и все впитывается. А мы вырубили все эти леса, устроили там где дачный поселок, где какие-то промышленные предприятия. А почва, не сдерживаемая корнями растений, очень легко смывается. Сейчас дождь падал и все пошло сразу вниз, нет никакой задержки. Дальше он питал почву и слава богу, лил. И в таких условиях глупо ожидать, что на этом склоне вырастет лес. На что его сажать?

То же самое в Северной Африке. Сахара наступает со скоростью 10 км в год. Она прет на юг не за счет изменений климата, а из-за выпаски. Козы у них же в основном, которые едят все, включая кустарники колючие. Коза — бритва природы.

Здесь у нас хоть климат более благоприятный, а там резкая континентальность, минимум осадков. Зелень закончилась — и больше уже ничего не будет. Поэтому наступление идет, а племенам надо все новые и новые территории. Сидело там 100 человек, а через 200 лет у них у каждого подросло по 5 детей, надо расширяться. Начинаются войны под видом племенных, борьба за ресурсы, за территории. В Африке негде делать новые посевы, негде что-то сажать. Со временем эта война становится совершенно безумной. Все мужики начинают перестрелку, а женщины с детьми хватают отпрысков и бегут. А куда бежать? Пустыня. И тут прилетает, значит, Европа, начинает готовить им палатки, привозить воду, одеяла и муку. Это же не решение проблемы. Голодные, жаждущие дети. Что дальше? Это все также касается охраны природы.

— Исходя из вашего отношения как вам наши отечественные зоопарки, цирки, где животных содержат в неволе?
— Ну, очень хорошо, в принципе. Конечно, наши зоопарки пока отстают от зарубежных. У нас даже выходит серия передач «Лучшие зоопарки в мире».

Мы, конечно, снисходительны к нашим зоопаркам. Реально лучшие зоопарки мира можно увидеть в Англии, Чехии той же. Классные зоопарки во Франции, Германии, Англии, в Америку можно поехать. Но, честно говоря, нехорошо, если мы будем все время просить зарубежных командировок. Поэтому пока показываем наши.

Не так давно показывали московский, считается, что он один из лучших. Опять же у них всего 17 гектаров, а вокруг Москва. Ну, что там можно сделать? Там же нет возможности расширения. В 100 км от Москвы, в Волоколамске, сейчас есть филиал этого зоопарка. Это что-то вроде питомника, где в обширных вольерах содержатся верблюды. Копытных всех из основного зоопарка вывезли, потому что им было тесно. В питомнике они даже размножаться стали хорошо. А в тесных вольерах, при зрителях размножаться — вы даже иногда не представляете, насколько для животных это…

— Некомфортно?
— Конечно, есть даже выражение такое: «Мы невольно размножаемся». Я вам случай расскажу.

Есть такие маленькие обезьяны мармазетки. Как-то в очередной раз мы снимали в зоопарке, и я смотрю: клеточки стоят, а в них занавесочки. Ну, и женщина, которая ухаживает за этими мармазетками, говорит: «Они у нас вот тут размножаются». А я: «А занавески для чего?». Она говорит: «Знаете, привезли, расселили их парочками, кормим хорошо, по расписанию, все. Они всем довольны, но не размножаются». Ну, когда самец сидит со своей самочкой, не хочется ему на виду у соседей… Их разделили занавесками, и пошло размножение. Вот это чисто по-человечески. Если все будут жить в квартирах со стеклянными стенами, ничего не получится.

— Последний вопрос. Вы все время обнимаетесь с какими-то странными экзотическими животными, с насекомыми. Хотя бы одно животное вам неприятно или вы любите одинаково всех?
— Нет, ну, что вы? Я стараюсь взять животное в руки, посмотреть, подержать, чтобы людям показать. Но, естественно, одно дело кошечку держать… Конечно, редко меня можно увидеть с кошкой на руках.

Это сел любой пенсионер, обнимает свою кошку, она мурлычет — животное, созданное для общения с человеком. А когда какая-нибудь фаланга выбежит или паук-птицеед, мне самому-то даже не то что страшно, но стремно. Куда он там побежал? В какой момент тяпнет?

Я ему руку подставляю, паук забегает, но я весь в напряжении. Я думаю: «Сейчас он сидит, а у него челюсти ядовитые, два жала вниз направлены. Цапнет меня». Я должен все время понимать, что нужно, чтобы паук думал, что я субстрат, а не живой человек. Он забежал так, посидел-посидел… Затем я переношу его обратно. Но делаю, конечно, это очень осторожно. Не то что я пауков боюсь, но по крайней мере контролирую каждое движение при общении с ядовитой змеей, с фалангой, со скорпионом, с пауком-птицеедом. Надо быть очень осторожным, и не стоит мне подражать. Ни в коем случае не советую.

Я всегда знаю пределы, кто насколько может броситься. Кобра, например, имеет видимую скорость. А есть змея гюрза — лежит, свернувшись. У нее скорость в 20 раз быстрее, чем у кобры. Кобру ты видишь, как она бросается, а гюрза — это уже следующий этап совершенствования ядовитых змей. Можно перед коброй дурачиться, с гюрзой — нет.

И любви тут нет. У меня это исследовательский интерес натуральный, не более того. Любить надо людей, а не животных по большому счету. В высоком смысле слова.

Алиса Сторчак